В сорок первом году «Юнкерсы-87» были способны нести тысячу килограммов бомбовой нагрузки. На наш полк сбрасывали в основном тяжелые «стокилограммовки» и даже авиабомбы весом двести пятьдесят килограммов. После таких ударов мир вокруг перевернулся.
Зеленая трава стала серой и словно неживой от осевшей пыли. Глубокие воронки диаметром пять – семь метров еще дымились. Взрывы разломили твердую почву, вокруг змеились трещины, траншеи во многих местах обвалились.
Я обошел свою роту. Бойцы смотрели на меня ошалелыми глазами.
Несколько человек были сильно контужены, на лицах запеклись струйки крови, вытекшие из носа и ушей. Прямым попаданием разнесло окоп наблюдателя. Человек просто исчез, нашли обрывки шинели и согнутый винтовочный ствол. Двое бойцов пропали без вести.
Четверых сильно контуженных красноармейцев отправил в санчасть. Я приказал расчищать траншеи – в любой момент можно было ожидать атаки. Бойцы понемногу приходили в себя.
Старшина Родион Сочка и пулеметчик Захар Антюфеев задавали тон, энергично работая штыковыми лопатами, которыми предусмотрительно запасся старшина.
Нашлись двое пропавших без вести бойцов – мы откопали два сплющенных тела с желто-фиолетовыми от удушья лицами."
"Политрук Раскин вылез из блиндажа и, пошатываясь, брел по траншее. Увидев тела погибших, сглотнул и попятился от них.
– Землей ребят завалило, – сказал старшина. – Вроде как заживо похоронило. Жалко парней, обоим и двадцати нет.
Ко мне подошел красноармеец.
– Товарищ старший лейтенант, контузило меня шибко.
В санчасть надо бы…
Оглядев крепкого на вид бойца, я коротко ответил:
– Иди, полежи немного в окопе и приходи в себя.
Старший политрук потоптался рядом со мной. Он, наверное, тоже хотел пойти в санчасть, но не решился и сообщил мне:
– Надо бы к батальонному комиссару… узнать, какие будут указания.
Я посмотрел на него в упор. Старший политрук Аркадий Раскин обладал такими же правами, как я, а в некоторых вопросах даже более обширными. Например, мог в своем еженедельном политдонесении наплести что угодно про мой моральный облик или политическую сознательность.
Поэтому я старался не обострять с ним отношения.
Но сейчас не выдержал. Я видел, что рота никак не придет в себя после бомбежки. Три человека погибли, четверо отправлены в санбат. Еще пять-шесть красноармейцев, и в том числе мой надежный помощник Михаил Ходырев, исполнявший обязанности командира третьего взвода, тоже получили контузии и с трудом приходят в себя.
