Ей уже и не хотелось! Были в дедовой лаборатории вещицы и поинтереснее, чем какой-то ошейник! А поплакать хотелось! Больше от обиды, чем от боли. Она и плакала. Соленые слезы падали на раскрытую ладошку и щипали рану. От этого становилось еще обиднее. Наверное, дед подумал, что это из-за ошейника, потому что, закончив перевязку, заговорил:
– Это семейная реликвия, Габриэла. – Он называл ее полным именем только в особо серьезные моменты. Считай, никогда и не называл. От неожиданности Габи даже перестала плакать.
– Видишь, – дед кивнул на висящий на стене щит. Сам по себе щит был неинтересный, оружие Габи не любила. Но картинка, на нем выбитая, была занимательная. И не картинка, а фамильный герб рода Бартане! Она уже достаточно взрослая, чтобы понимать такие вещи! А на гербе – трехглавый пес, яростный и страшный в своей ярости. А на шее у трехглавого пса – ошейник. Тот самый, что и на черной бархатной подушечке. Вот только ошейник настоящий, а псов с тремя головами не бывает!
Она так и сказала деду.
И подбородок вздернула упрямо. А дед погладил ее по волосам и сказал неожиданно очень серьезно:
– Бывает всякое, Габриэла! Темный пес тоже был. Служил нашей семье в смутные времена.
Про смутные времена было неинтересно, а про трехглавого пса очень даже.
– А потом умер? – спросила она, косясь на ошейник. Если ошейник есть, а пса нету, значит умер.
– Трижды. – Дед нахмурился, а потом сказал с задумчивой усмешкой: – Но ждать осталось недолго. Скоро вернется.
– Так не бывает, – сказала Габи упрямо.
– Если кто умирает, то навсегда.
– Иногда не навсегда, а лишь на триста лет. Проблема в том, дитя, чтобы продержаться эти триста лет без такой защиты. Наши враги не дремлют."
"Габи кивнула, соглашаясь, хоть и была уверена, что все враги рода Бартане давным-давно крепко спят. Нет у них с дедом никаких врагов!
– Темный пес слушается только женской руки. – Дед в задумчивости посмотрел на ее ладошку. – Чует только женскую кровь. Поэтому очень хорошо, что у меня есть ты, Габриэла.
Захотелось сейчас же, немедленно потрогать ошейник, но дед смотрел строго, держал крепко.
– Без крайней нужды нельзя, дитя.
– Почему? – Габи не сводила взгляда с ошейника.
– Потому что за триста лет небытия мы забыли его, а он, вероятно, забыл нас…
…За триста лет забыли, а теперь вот Габи вспомнила с отчетливой ясностью.
…Ольга тоже вспомнила. Чужие воспоминания хлынули в нее бурным потоком из распахнувшегося наконец ящика Пандоры. Теперь она знала всю правду.
