В «Котах» они общие, один предбанник и две кабинки, и я думаю, что он не просто отлить решил. Я перепрыгиваю через спинку дивана и в два шага оказываюсь перед ним.
– Привет, Глеб.
– Здоровались, – бросаю я.
– А чего ты подорвался? Разве не поприветствовать старого друга?
– Не скалься, мне твои улыбки до фонаря.
Он понижает голос, и я наконец вижу его настоящего:
– Свали с дороги, Янковский.
– Только тронь ее, и будешь зубы по всему бару собирать.
Вадос издевательски смеется. Его можно понять, он сейчас выше меня и весь состоит из литых мышц.
Но я уже делал это и готов повторить. К тому же во мне клокочет бешеная ярость.
Чувствую, как кто-то касается своим плечом моего. Конечно, это Ян. Издалека распознал напряженную беседу и, как всегда, пришел на помощь.
Першин удовлетворенно улыбается:
– Значит, я не ошибся. Как же ты за нее трясешься.
– Парни, давайте без конфликтов, – примирительно говорит Ян.
– Тогда угомони своего пса.
Из друга мигом вышибает всю доброжелательность:
– Вадос, лучше заткнись.
И на девочек наших даже не смотри.
– А зачем мне все, мне нужна только одна, – хмыкает Першин.
Я почти готов броситься на него, но из уборной выходит Яна и обводит нас настороженным взглядом.
Вадос меняется за секунду. Расцветает фирменной улыбкой и раскидывает руки в стороны:
– Яночка! Пойдем к нам за стол? Эти двое такие душнилы.
Она подходит своей танцующей походкой, становится передо мной, прислоняется спиной ко мне так, что я чувствую ее лопатки, и говорит:
– Ой, Вадик, ты так прав! Вы такие весельчаки, а они душнилы! Но это же мои душнилы.
Барышев прыскает от смеха у меня над ухом, и я не могу удержаться от улыбки. Яна четко сняла интонацию Першина.
Тогда мы втроем, не дожидаясь его реакции, поворачиваемся и уходим. И только уже сидя за столом, я понимаю, что так она меня успокаивала, своим касанием. Может осознанно, а может интуитивно. Эта девочка не перестает меня удивлять.
Мы снова в своей компании, но Яна сидит хмурая, да и у меня остался осадок, так что даже простодушный Попов не веселит меня так, как обычно.
Когда в 22.30 Петрова начинает собираться домой, я чувствую облегчение:
– Я тебя провожу.
– Надо спрашивать, Янковский. Я тебя провожу? Видишь? Это называется вопросительная интонация, – сообщает она назидательным тоном.
Я только хмыкаю:
– Зачем мне спрашивать, если я все равно пойду тебя провожать?
Яна закатывает глаза, но ничего не отвечает.
