Супа нет, но я могу сделать яичницу.
Я только киваю, не прекращая своего маниакального наблюдения.
Когда она ставит передо мной кружку кофе и яичницу, я молчу, сосредоточенно поглощая завтрак. Еда приятной тяжестью опускается в желудок, а кофе бодрит и проясняет голову. Да, определенно чувствую себя намного лучше. Возможно, отец все-таки был прав, ему-то после корпоративов не помогает такой простой набор.
Яна тихо смеется:
– Такое ощущение, что ты сейчас заурчишь от удовольствия.
Я расслабленно откидываюсь на спинку стула:
– Спасибо, очень вкусно.
И прости. Я не должен был приезжать к тебе ночью.
– Это лучше, чем оставаться на улице.
– Спасибо, что приютила.
– Одного «спасибо» мне достаточно, – она пристально смотрит на меня.
– Но я же благодарю за разные вещи. Или это слово теперь навсегда под запретом?
Петрова иронично приподнимает брови:
– Кажется, я уже чувствую, как возвращается прежний Глеб.
– Я никуда не пропадал.
– Нет, пока ты смиренно уплетал яичницу, то казался гораздо более милым, чем обычно.
Она упирает кулаки в бока, а я, не выдержав, смеюсь:
– Знаю, что это клише, но ты так мило сердишься.
Яна теряется. А я задерживаю взгляд на ее губах. Нежные, розовые, верхняя ярко изогнута. Черт.
Не сдержавшись, закусываю нижнюю губу. С усилием перевожу взгляд на кружку.
Стараюсь сместить фокус внимания и спрашиваю:
– А где твои родители? Помню, мама вроде у подруги.
– А папа на вахте. Должен скоро вернуться.
– Какой у него график?
– Шесть недель через шесть недель.
Ну, это в среднем, бывает задерживается.
– Давно?
– Всю жизнь, – с напускным безразличием пожимает она плечами.
– Скучаешь? – спрашиваю зачем-то.
– Глупый вопрос. Конечно, мне очень его не хватает. Он вечно старается заполнить пустоту подарками, да и живем мы в целом на его зарплату, – тут Петрова делает паузу и испытующе смотрит на меня, и я выдерживаю ее взгляд, – но нам ведь просто нужны близкие рядом. Ну, это я так думаю. А что насчет тебя?
От простого вопроса почему-то теряюсь:
– А что?
– Твои родители.
Я морщусь и собираюсь отшутиться, но потом вдруг говорю:
– Мама ушла, когда мне было десять, а Алине семь. Отец много работает. Но он нас любит. Просто не особо шарит в воспитании.
– Необычно, – осторожно говорит Яна.
Приходит моя очередь пожимать плечами, будто мне все равно.
Потом я продолжаю:
– Я еще ничего, но Алина у нас с катушек слетает. Подростковый возраст и все такое. Ребенком она была куда более трогательная и милая.
