Мы с детства бегаем друг к другу. Точнее, я к нему. Но не сегодня. Мне нужно подумать.
Я открываю дверь квартиры, разуваюсь и краем глаза вижу фигуру отца в проеме кухни. Белая рубашка, натянутая между пуговицами на животе. Маленькая кружка, там два шота эспрессо. Никакого сахара и никакого молока, как и в его характере.
– Где был? – интересуется он и отпивает кофе.
– У Яна.
– А если честно? Барышев врать вообще не умеет, тяжело по жизни придется.
– У девушки, – почему-то говорю я.
Отец впивается внимательным взглядом мне в лицо и говорит:
– Зайди.
Я послушно иду на кухню и сажусь за стол, опуская голову.
– Не надо изображать маленького мальчика, Глеб. Ты уже взрослый. Давай договоримся. Ты говоришь мне правду, а я тебе доверяю.
Удивленно кошусь на отца. Он что, прошел какие-то курсы по воспитанию?
Говорю осторожно:
– Хорошо.
– Я должен знать, что ты на моей стороне, – он устало трет глаза, и я вдруг отмечаю, как он постарел, – это за Алиной мне приходится бегать по квартирам и кабакам, но в тебе я должен быть уверен.
Хорошо?
Сначала меня придавливает к стулу ответственностью. Слишком большой для моих плеч. Как обычно.
Но потом я нахожу в его словах другой смысл и медленно говорю:
– Хорошо. Я был с Яном, потом напился и остался у девушки.
Судя по отцу, моя откровенность его обескураживает. Он задумчиво жует губу, а потом спокойно заключает:
– Спасибо за честность. И знай, что ты можешь обратиться ко мне в любой момент. Чтобы я забрал тебя, например. Необязательно оставаться у кого-то другого.
– Мне так хотелось.
– Это другое дело, – он улыбается и тянется к моей руке.
Я дергаюсь. Это годами выверенная привычка. Касания – только для наказания. Отец никогда нас не обнимал. Так у нас было заведено. Он смотрит на меня с новой эмоцией, которую я никогда раньше не видел. Это боль? Стыд?
Потом отец неловко похлопывает меня по ладони, ставит на стол кружку и поднимается. Смотрит на меня так, будто впервые видит. Я выдерживаю его взгляд.
– Я люблю тебя, Глеб. И я правда хочу быть с тобой заодно.
– И я тебя, пап.
Не могу избавиться от ощущения, что эти перемены слишком неожиданны и потому нереальны. И вдруг меня осеняет, пока я смотрю, как он обувается.
Я спрашиваю:
– Ты кого-то встретил?
Его взгляд красноречивее любых слов.
Я смеюсь, глядя на его напряженные скулы:
– Ладно, на сегодня и так достаточно. Потом расскажешь. Если захочешь.
Он уходит, а я остаюсь стоять перед закрытой дверью, опустив плечи. Потерянный и разбитый.
