– А твои родители?
– Папа с вахты еще не вернулся, а мама у «тэ Кати».
– У кого? – хмурится Глеб.
– Забей. Дома никого, не переживай.
– А ты не переживаешь?
Я смеюсь:
– Глеб, ты сейчас больше похож на мешок с картошкой, чем на секси мачо, так что можешь даже не пытаться.
– Я такой дурак, – сокрушенно качает головой парень.
– Это точно.
От него пахнет обычным терпким парфюмом и алкоголем. И чем-то еще. Наверное, так пахнет он сам. Притягательно. Даже в таком состоянии.
На пятом этаже я останавливаюсь почти без сил.
Легче отыграть несколько партий в волейбол, чем затащить взрослого парня наверх по лестнице. Я прислоняю Глеба к стене. Наверное, он и так вполне устойчив, но неожиданностей мне не нужно. Открываю дверь и втягиваю его внутрь. Сначала перевожу дух, радуясь, что теперь хотя бы никто из соседей не выйдет на шум и не скажет об этом родителям при случае.
Включаю свет и наконец внимательно смотрю на Янковского. Он выглядит как обычно, но черты лица какие-то мягкие и смазанные.
Он смотрит на меня, и во взгляде его столько тумана, что я понимаю – он действительно прилично пьян.
Я обреченно вздыхаю. Ну что ж, придется о нем позаботиться. Конечно, не скажу, что я этим расстроена, но это и не мечта всей моей жизни.
Усаживаю его на банкетку у двери и помогаю разуться. Точнее, я сама снимаю с него массивные черные ботинки, присев перед ним на колени, а потом поднимаю на него взгляд и вижу непонятную боль в его глазах."
"Глеб говорит:
– Ты такая хорошая.
Я помогаю ему дойти до моей комнаты, усаживаю на свой расстеленный диван.
Ну, хотя бы постельное белье не такое уж позорное. Просто миленький комплект с желтыми и голубыми акварельными разводами.
Снимаю с Янковского худи вместе с футболкой, пока он послушно поднимает вверх руки. Обнаженная широкая грудь с прочерченными мышцами и кубики пресса заставляют мое дыхание сбиться. На секунду прикрыв глаза, уговариваю себя – не сейчас, Яна, возьми себя в руки и хватит пялиться.
Глеб падает на спину, а я размышляю, стоит ли снимать с него джинсы.
В конце концов аккуратно касаюсь ремня кончиками пальцев и тяну на себя.
Янковский лежит неподвижно, глаза его закрыты. Тогда я быстро стягиваю с него джинсы, стараясь не смотреть никуда, кроме как на свои руки.
И тут он говорит:
– Хочешь воспользоваться моей беспомощностью?
Сильнее покраснеть уже невозможно, потому что я и так буквально горю. От стыда, неловкости и еще чего-то, о чем не хочу даже думать.
