– А Тобиас способен противостоять симуляциям, несмотря на то, что по некоторым своим характеристикам он не является дивергентом."
"Я замираю в нерешительности. Но на лице Мэтью – выражение почти детского любопытства, столь близкого мне, и я говорю:
– Спрошу у Тобиаса, согласится ли он. Сама я готова. Когда?
– Что, если сегодня? – предлагает он. – Я зайду за тобой через час или через полтора. Ты не сможешь без меня попасть в лабораторию.
Согласно киваю и чувствую возбуждение. Все это напоминает чтение дневника моей матери.
Скоро я, наконец-то, раскрою ее секреты.
18. Тобиас
Немного странно видеть малознакомых тебе людей с утра пораньше. Когда глаза еще сонные, а на щеках виднеются отпечатки складок подушки. Кристина по утрам – веселая и довольная, Питер – хмурый, а Кара на любой вопрос отвечает исключительно бурчанием и мычанием, пока не доберется до вожделенного кофе.
Я принимаю душ и переодеваюсь в одежду, которую для нас приготовили. Она не сильно отличается от той, к которой я привык, но цвета хаотично перемешаны.
Напяливаю черную рубашку и синие джинсы, пытаясь убедить себя, что все в порядке. Дескать, я адаптируюсь.
Кстати, сегодня допрашивают моего отца.
Возвращаюсь и вижу Трис. Она сидит на самом краешке своей раскладушки, как будто в любой момент готова вскочить на ноги. Прямо как Эвелин. Беру кекс с подноса с завтраком, который нам принесли.
– Доброе утро.
– Привет, – здоровается она, потягиваясь. – Зоя обнаружила меня у той большой скульптуры и передала, что Дэвид хочет со мной пообщаться.
Она показывает мне стеклянный экран, лежащий на койке рядом с ней. Едва она прикасается к его поверхности, он загорается, и я вижу какой-то текст.
– Он называется планшет. Тут файлы моей матери. Она писала дневник, коротенький, к сожалению, но хоть что-то, – Трис пересаживается поудобнее. – Я сама еще не читала его.
– А почему? – удивляюсь я.
– Не знаю, – она откладывает плоский экран в сторону, и он автоматически выключается. – Наверное, боюсь.
Дети в семьях альтруистов редко когда могут сказать, что хорошо знают своих родителей.
Они вечно закованы в серую броню самоотверженности и верят, что раскрывать свое «я» значит потворствовать своим слабостям. Этот возникший из небытия кусочек жизни матери Трис, первая и последняя возможность для дочери узнать правду.
И я прекрасно понимаю, почему Трис держит экран как магический артефакт, способный исчезнуть в один миг. И почему она медлит. То же самое я чувствую, думая о суде над моим отцом.
