Врач снимает окровавленные резиновые перчатки. Медсестра, поскользнувшись и чуть не упав, проносит поднос с использованными бинтами. Кто-то, очевидно родственник пострадавшего, скорбно заламывает руки. В воздухе запах химикатов, старой бумаги и разгоряченных тел.
– Как там Дэвид? – спрашиваю я.
– Жить будет, но потребуется длительный восстановительный период, прежде чем он начнет ходить, – отвечает она, ее губы кривятся в улыбке, – все закончилось бы куда хуже, если бы не ты. Готово.
Молча киваю. Мне хочется сказать ей, что никакая я не героиня.
Признаться, что ненавижу Дэвида, как и все Бюро, что я бы не моргнув глазом позволила их всех изрешетить пулями, лишь бы спасти свою жизнь. Вот только моим родителям было бы за меня стыдно.
Она приклеивает пластырь поверх шва, собирает обертки и использованные ватные тампоны. Прежде чем я успеваю поблагодарить ее, она переходит к следующей койке, к другому пациенту, к новой ране…
Очередь раненых в коридоре тянется далеко за пределы отделения неотложной помощи.
Очевидно, что одновременно со взрывом у входа в Резиденцию где-то произошел еще один. И оба они – диверсия Ниты и ее приспешников, пробравшихся через подземный туннель. О нем она нам рассказала, а вот о том, что они собираются еще и стены взрывать, благоразумно умолчала.
Двери в конце коридора резко распахиваются, и несколько человек вносят молодую женщину. Легка на помине. Они кладут Ниту на кушетку, стоящую возле одной из стен. Она стонет, прижимая руку к повязке на ране. Чувствую себя довольно странно, это я выстрелила в нее.
Я должна была.
Проходя мимо раненых, обращаю внимание на их униформу. Почти все, находящиеся здесь, одеты в зеленое. За редким исключением, все они – вспомогательный персонал. Некоторые их раны – много тяжелее, чем моя собственная.
Замечаю свое отражение в окнах главного коридора: спутанные волосы свисают сосульками, на лбу – повязка, одежда перепачкана нашей с Дэвидом кровью. Мне нужно принять душ и переодеться, но сначала – найти Тобиаса и Кристину.
Я не видела их после того, как началось вторжение. И тут же обнаруживаю Кристину, сидящую в приемном покое неотложной помощи и ожесточенно болтающую ногой. Она приветствует меня взмахом руки, но ее глаза тут же вновь возвращаются к дверям.
– Ты как, в порядке? – спрашивает она меня.
– Да, – отвечаю я. – Что-нибудь известно о Юрайе? Я не смогла попасть в его палату.
– Не знаю! Эти люди сведут меня с ума, – возмущается она. – Они не позволяют мне его увидеть.
