Получив требовательный кивок от отца, Леон успокаивающе сжимает мои пальцы и молча идёт за ним в дом.
Избавленная от посторонних глаз, мама больше не сдерживается: больно хватает меня за локоть и волочёт к лестнице. Её рваное дыхание не предвещает ничего хорошего, но я обещаю себе, что непременно подберу слова, чтобы всё объяснить.
Однако стоит двери спальни захлопнуться, мой оптимизм стремительно вянет. Ему на смену приходит тяжесть вины и ощущение собственной ничтожности. Так всегда: когда я чувствую продолжительное мамино недовольство, то сжимаюсь и теряюсь.
Забываю, что уже совершеннолетняя и что не сделала ничего из того, чего бы не делали мои ровесники. Сразу хочется потупить глаза и молча внимать её порицаниям в надежде на то, что так они быстрее закончатся.
— Мам…
Моя попытка заговорить первой обрывается хлёсткой пощёчиной. Перед глазами рассыпается сноп искр, лязгают зубы. На языке растекается солёный металлический вкус.
Прижав ладонь к вспыхнувшей щеке, я смаргиваю выступившие слёзы и непонимающе таращусь на маму.
Она никогда меня не била. Могла шлёпнуть по заднице, однажды в сердцах дала пендель, но чтобы вот так…
Её лицо покрыто бордовыми пятнами, грудь тяжело вздымается."
"— Какое же ты позорище! Самое настоящее!! Ты кем себя возомнила, сучка, а?! Припереться к обеду как ни в чём не бывало! Выключить телефон! Вышла из его машины как королева… Ты совсем из ума выжила?!
— Хватит на меня орать, — глухо чеканю я, чувствуя, как к вискам подбирается тёмное и опасное.
— Поговори мне ещё! — взвизгивает мама, да так громко, что на секунду закладывает уши.
— Ты кем себя возомнила, а? Передавать через Вилена Константиновича, что не будешь ночевать дома? Нашлялась, да? Набухалась-натрахалась? Совсем совесть потеряла?
Отняв дрожащую руку от щеки, я медленно выпрямляюсь. Вина бледнеет и рассеивается, вытесняемая чувством глубокой несправедливости и потребности себя защитить. Потому что такого шквала помоев я не заслужила. Если уж собственная мать всегда выступает против меня, кому, если не мне самой, выбрать команду имени Лии.
— Да, нашлялась. Набухалась и натрахалась. — Я смотрю в её покрасневшие, сверкающие гневом глаза, голос звучит на удивление ровно. — Да, потеряла совесть окончательно. Хотя, судя по твоим словам, у меня её и не было никогда. И, к сведению, я ничего тебе не передавала. Это Леон по собственной инициативе попросил отца тебя успокоить. Вчера ночью меня чуть не изнасиловали, так что мне было ни до тебя, ни до кого-либо ещё.
