Он накупил ей «таблеток для мозгов», самых лучших и дорогих, какие только могла предложить аптекарша, и Фрида в целом похвалила его выбор, но конвалюты оставались нетронуты, и после легкого нажима девушка призналась, что врачи вообще редко принимают лекарства, а уж реаниматологи принципиально не верят в таблетки. «Время и божья воля», – улыбнулась Фрида, и Зиганшин отвязался.
Но и от времени девушка тоже отказалась, не прошло и недели, как она закрыла больничный и вышла на дежурство.
Узнав об этом, Мстислав впал в неистовство, испытав новое для себя чувство – злиться на любимого человека за то, что он заставляет тебя волноваться. Больше всего хотелось как следует накричать на Фриду, схватить в охапку и отвезти к себе, и заточить, как принцессу в башне, но раз сделать это невозможно, то и орать смысла нет. Нужно засунуть свой гнев в самое подходящее для него место и поддержать самоотверженное решение молодой докторицы. «Наверное, вся жизнь моя будет такая же, – думал он с улыбкой, – никаких борщей и пирогов и крахмальных салфеточек.
Максимум фаршированная рыба по выходным, и то если очень повезет. Похоже, нам и поговорить-то некогда будет: или она на сутках, или я на службе зависаю. Или в разгар супружеских утех Фрида вдруг вскочит и побежит спасать какого-нибудь пьяного идиота, некстати севшего за руль. Будущих детей придется самому из садика забирать и спать укладывать. В общем, то что надо».
Зиганшин всю неделю приезжал домой поздно, иногда почти в полночь, и Лев Абрамович, дождавшись его, саркастически бормотал из классики: «Узнают коней ретивых по их выжженным таврам, узнают парфян кичливых по высоким клобукам, а любовников счастливых узнают по их глазам, в них сияет пламень томный, наслаждений знак нескромный».
Зиганшин смущался и молча провожал деда домой, думая, скорее бы дождаться воскресенья, дня, когда они с Фридой договорились объявиться домочадцам.
Оставшись один, Мстислав Юрьевич принимался за готовку, варил суп и второе, собирал детям завтраки, чтобы утром нужно было только быстро схватить из холодильника пакеты с едой.
Света спала чутко и, услышав его возню, спускалась в кухню.
Зиганшин чувствовал себя отвратительным родителем, понимал, что ювенальная юстиция может выкатить ему серьезные претензии, и гнал Свету спать, но она только отмахивалась.
