– Нет, ты интересный такой! – вскинулась Фрида, у которой от злости пропали все другие мысли. – Сделал мне ребенка, а теперь думаешь, что меня может не задеть? Поздняк метаться, не находишь?
Слава только вздохнул и обнял ее еще сильнее. Прижавшись щекой к его груди, Фрида чувствовала, как напряжены его мышцы под тонкой футболкой, слышала шум дыхания и стук сердца. Как бы ни был силен дух человека, тело его хрупко и беззащитно, ей ли не знать? Фриду захлестнула волна такой любви, такой нежности, что она едва не задохнулась.
– Слава, помнишь, ты как-то сказал: «Я хранюсь в тебе»?
– Помню.
– Я не могу защитить тебя, но что бы ни случилось с тобой, ты найдешь себя снова, когда вернешься ко мне. Это я тебе твердо обещаю.
– Хорошо. Дай мне два дня, а послезавтра распишемся. Тряхну уж напоследок своими коррупционными связями, у меня в загсе шикарные подвязки.
– Послезавтра Новый год.
– Тридцать первое – рабочий день, – заявил Зиганшин. – Распишут, никуда не денутся.
Он улыбнулся, выпустил Фриду и вернулся к картошке.
Фрида поставила сковороду на огонь и начала резать лук. Как странно, она всегда считала себя робкой девушкой, нерешительной и скромной, а со Славой стала настоящим диктатором. Недаром он иногда зовет ее «товарищ Сталин».
На глазах выступили слезы, и, кажется, не только от того, что она резала лук.
Виктор Тимофеевич попросил Дворкина встретить жену на остановке, и Лев Абрамович согласился, хоть было немного неловко перед Ксенией Алексеевной, что он пользуется автомобилем ее сына.
Лев Абрамович ехал по темной извилистой лесной дороге. Вековые ели, обступившие шоссе, казались мрачными и суровыми тенями, границей между хрупкой человеческой жизнью и таинственной чащей, где обитают и зло и добро, но не такое, как привыкли люди. «А может, и волки, – усмехнулся Лев Абрамович, отгоняя от себя поэтические мысли, – не дай бог тут пешком идти ночью в мороз. Сожрут и не подавятся».
Он выехал на главную дорогу и припарковался возле остановки.
Весь день было тихо, а тут вдруг пошел сильный снег, и Лев Абрамович, выйдя из машины, наблюдал, как в свете единственного фонаря танцуют снежинки. Он прошелся, дернул за еловую лапу и улыбнулся, когда на него ссыпался небольшой сугробик, так что даже за шиворот немножко попало. Вспомнилось, как катал беременную Соню на финских санях и хотел побыстрее, а она пугалась, что упадет и навредит ребенку, а он злился, что должен ползти, как старик.
