– Зачем тогда вообще было начинать?
– Затем, что дальше – круче! Там есть целая глава, посвященная ревности, и в ней почти дословно описаны переживания другой моей пациентки. Есть у меня одна трудная пара, муж – патологический ревнивец, и жена за много лет уже от него индуцировалась и тоже на грани сумасшествия. И что тут думать?
– Что ты сам всю эту лабуду и написал, сынок, а теперь врачебной тайной прикрываешься.
– Логично, – улыбнулся Макс.
Зиганшин прислушался, не проснулась ли Фрида, но было тихо.
Макс сказал, что очень хочет помочь Мстиславу выпутаться, но врачебную этику придумали как раз для таких случаев, когда есть серьезные резоны ее нарушить. Он предложил, что сам свяжется со своими пациентками и попробует узнать, каким образом их сокровенные воспоминания и мысли попали на страницы автобиографии третьей женщины. Думал начать с жены ревнивца, поскольку она представлялась ему менее сумасшедшей и готовой к продуктивному контакту.
Лев Абрамович подумал и сказал, что пока не стоит, слишком мало информации, а женщины, особенно дурные, не склонны говорить правду, если их нечем припереть к стенке, и Зиганшин согласился с этим утверждением.
Больше обсуждать было нечего. Условия домашнего ареста не позволяли Мстиславу Юрьевичу пользоваться интернетом, но Лев Абрамович следил за событиями и сказал, что новоиспеченная вдова уже прилетела домой вместе с детьми и похороны состоятся через два дня. Еще денек-другой надо дать женщине опомниться, а потом встретиться с ней и прощупать почву.
Зиганшин дал деду номер телефона Лены и, немного поколебавшись, вручил коробку с ее письмами. Он хотел на всякий случай дать еще координаты Клавдии, но потом решил, что цепь тем прочнее, чем короче, и если Лев Абрамович хочет чего-то добиться от разговора с Леной, лучше все же действовать напрямую, а не через личного помощника, пусть и через преданного."
"По уму надо было работать с единственным свидетелем, то есть с охранником. Выяснять его личность, окружение и связи.
Допрашивать и передопрашивать, пытаясь поймать на мелких несостыковках. В идеале взять у него одежду и смывы с рук на следы продуктов выстрела, а может быть, на кисти и ссадина характерная осталась, если стрелок неопытный. Зиганшин-то про себя точно знает, что не виноват, но и чудес тоже не бывает, значит, остается что? Либо охранник добросовестно считал ворон и ничего не видел, либо сам является убийцей, либо соучастником в форме укрывательства.
