Это требует миллионов лет. Это эволюция, а не просто привычка. Я могу поверить, что растения мутировали, что-то проросло за пару веков, но чтобы человек стал спокойно жить в условиях вечной зимы?.. Это не просто холод. Вы сами сказали — там по-настоящему сурово.
Яков слегка опустил глаза. Его ответ был коротким, но в нём чувствовалось что-то большее, чем просто знание.
— Нет, господин. Так было не всегда. Всё изменилось после Вспышки. Мир изменился. Мы изменились. И климат — тоже.
Он сделал паузу. Мне хватило времени, чтобы рассмотреть.
Дворецкий говорил об этом всём так, словно видел это сам. Словно находился рядом, когда всё происходило. Это ощущалось не как пересказ чужой истории — а как воспоминание. Но не может же быть... На вид ему не больше сорока. Ну, максимум — сорок пять. А вспышка, если верить его словам, изменила мир полностью. Значит, это произошло давно. Достаточно давно, чтобы даже магия не могла замаскировать возраст.
Я перевёл взгляд на светильник. Чёртов светильник — он же не на электричестве, а на магических элементах.
А это значит, что вся инфраструктура давно уже работает на Эхо. Значит, прошло не двадцать и не тридцать лет. Такую систему не строят за одно поколение. Это требует веков — как минимум. Даже у нас с электричеством ушло десятилетие на внедрение. А тут — магия. Архитектура. Образование. Повседневность. Всё говорит о том, что прошло столетие. А может — и больше.
А он продолжил говорить:
— Не сразу. Но со временем всё перестроилось. То, что вы видите сейчас — не естественный порядок.
Это то, что осталось после.
— Подожди. Какая ещё вспышка? — спросил я, не сводя с него глаз.
Теперь он на миг замолчал. Но в этот раз — не так, как прежде. Раньше его паузы были выверенными, почти техническими — он давал мне время, чтобы переварить, или подбирал слова, как хороший актёр. Сейчас это было иное. Это была его пауза. Его воспоминание. Его внутренний момент. Он не прерывался ради меня — он нырнул в себя. И в этот миг я понял: мы играем. Всё это время — игра.
Не битва, не дружба, не диалог. Покер. Он бросал карты — я смотрел на реакцию. Он щурился — я вычислял блеф. Я врал — он знал. Он лгал — я догадывался. Мы оба знали, что это поединок умов. И сейчас я впервые в жизни признал: передо мной игрок моего уровня. Человек, который мыслит так же точно, так же глубоко. И, возможно, так же одиноко.
Он заговорил. Голос изменился. Не просто стал тише — стал другим. В нём исчезла привычная маска. Он решил говорить прямо.
