Маринка мне тогда на глаза в этом же клубе попалась, узнала, конечно, сразу, и отдалась тоже сразу. В тот же день, в машине, а потом еще несколько раз и не только в машине. Скот я, конечно, использовал девчонку просто, чтобы пар спустить, трахал ее, а представлял другую, мне недоступную.
— Ну Егор, — снова визг рядом с ухом.
— Потом, я сказал.
Чуть отстраняю Маринку, придерживая за талию, тянусь к бутылке пива, стоящей на столе, уже четвертой за вечер. Я вообще-то не любитель, но сегодня у нас день особенный — возвращение, чтоб его, в родные пенаты, где мне рады до усрачки, отец вон аж на говно от радости исходит, а я все никак в толк взять не могу, чего его клинит так.
Мое образование, однозначно, штука важная, но не повод рогами упираться, да и знает он прекрасно, что с моей головой, в общем-то, не важно, какой диплом у меня будет: наш местный или европейский.
— Ну пойдем сейчас, мне скучно, я танцевать хочу, — продолжает Маринка, и тянется ко мне губами своими ярко-алыми, и точно какой-то дрянью накаченными.
Я ведь помню, они иначе выглядели, маленькие, аккуратные.
Она сейчас вообще какая-то размалеванная вся, выглядит вульгарно и старше, чем есть на самом деле. Не к лицу ей этот слой штукатурки, красивая же девка, нахрена себя уродует.
— Ты зачем себе губы надула? — не знаю, какого лешего вообще этим интересуюсь, видно, хмель в голову ударил.
— Красиво, — она пожимает плечами и кусает нижнюю губу.
— Что красивого в куриной жопе?
— Да пошел ты, — шипит, ерзает на моих бедрах, слезть пытается.
Я не держу, не собираюсь задерживать, не люблю истерики и не люблю, когда меня посылают. Она пыхтит, слезает с меня, но не уходит, на диван перемещается.
— Ты стал грубым, — фыркает, поправляя прическу, чем вызывает у меня на лице снисходительную улыбку.
— Детка, я таким всегда был, — поворачиваюсь к ней, сморю в глаза. Она поджимает губы, по глазам вижу, что ответить хочет, но не решается.
А мне уже все равно, я взглядом цепляю слишком знакомую фигурку.
Нет, да быть этого не может.
Маринка трещит рядом с ухом, что-то доказать пытается, а я смотрю на другой конец зала, через большой танцпол, и вижу ее — свою Александровну. Точнее только спину вижу и волосы длинные.
Или это действительно она, или у меня окончательно крыша потекла, и теперь я Александровну в каждой, мало-мальски похожей девушке вижу. А потом она оборачивается, откидывает назад волосы и замирает. И я тоже замираю. И не дышу, наверное. Потому что это она, это, мать его, она.
