– Ты был там с ним, – продолжала я. – Ты знаешь его лучше, чем кто бы то ни было. Зачем было писать мне такие письма, если он не был готов к тому, как они на меня подействуют?
– Вряд ли он думал о последствиях, – сказал Уэстон. – И о том, как его письма на тебя повлияют. Коннор не думал о том, много ли чувств вкладывает в них или мало. Он не думал об ожиданиях, которые возникнут у тебя. Он думал только о себе. Ему хотелось облегчить себе жизнь и пережить очередной день.
– Почему?
Уэстон недолго помолчал.
– Тренировочный лагерь – это настоящий ад. Весь день, каждый день нет ни одной свободной минуты, есть только приказы, которые нужно выполнять. Ты не можешь принимать решения, не можешь выбирать, тебе не позволено испытывать чувства. Тебе позволено только пахать до седьмого пота, до изнеможения, даже когда уже нет сил. Потом занятия. Потом снова тренировки. Максимальное напряжение физических и моральных сил, тебя как будто выжимают до капли. Нельзя плакать, хотя иногда хочется. В конце дня у нас был один свободный час, личное время.
И за этот час мы выплескивали все, что накопилось в душе.
– Ты тоже писал письма?
Он кивнул.
– Кому?
«Кому ты изливал душу, Уэстон?»
Он пожал плечами.
– Разным людям.
Мгновение я смотрела ему в глаза, впитывая это его признание.
– Но тренировочный лагерь остался позади, теперь все вернулось на круги своя?
– Уже ничего не будет как раньше.
На этот раз я не стала сдерживать слезы.
– И уже никогда ничто не будет как прежде? Мне страшно представить, что вы двое увидите или сделаете.
Я боюсь, что война сотрет улыбку с лица Коннора. Боюсь того, что случится со мной, пока я буду ждать вашего возвращения. Но вы ведь вернетесь, Уэстон, вы оба. Вы должны вернуться."
"На меня накатило отчаяние. Я закрыла лицо руками и разрыдалась. Раздался скрип отодвигаемого от стола стула, потом Уэстон поднял меня на ноги и притянул к себе. Я уткнулась лицом в его рубашку, прижала сжатые кулаки к его куртке. Он гладил меня по голове, а я вместе со слезами выплескивала накопившееся в душе отчаяние.
– Прости, Отем, – прошептал он. – Проклятье, мне так жаль.
Всхлипывая, я вдохнула его запах – совсем как в то утро, когда по ошибке надела его футболку, – и у меня закружилась голова. Я вдыхала этот запах, пока слезы вдруг не превратились в сгусток сухого тепла, пронизавший все мое тело.
Уэстон меня обнимал. Я запрокинула голову, посмотрела ему в лицо и утонула в его океанских глазах.
