– Я действительно так сказал.
– Ты по-прежнему так думаешь?"
"Он посмотрел на меня своими океанскими глазами.
– Больше, чем когда бы то ни было.
Атмосфера за столиком вдруг накалилась, расстояние между нами словно сократилось с нескольких футов до нескольких дюймов. В памяти всплыл сон, приснившийся мне в Небраске, про то, как я целовала Коннора, а открыв глаза, увидела Уэстона…
Я кашлянула и отвела взгляд, хотя какая-то часть меня хотела оказаться ближе к Уэстону и узнать больше.
– Что? – мягко спросил он.
– Я не могу тебя раскусить, Уэстон Тёрнер.
– Почему ты всегда зовешь меня Уэстоном, а не Уэсом?
Я пожала плечами.
– Уэс – это, вообще-то, сокращение от «Уэсли». А имя «Уэстон» уникально.
– Только ты так меня называешь.
– Тогда я, видимо, тоже уникальна.
Едва заметная улыбка тронула его губы.
– Так и есть.
– Можно я воспользуюсь своим уникальным статусом и задам еще один, более личный вопрос?
– Спрашивай смело. Только учти, я могу воспользоваться своим статусом Амхерстской Задницы и уклониться от ответа.
– Где твой отец?
Уэстон стиснул зубы, в сине-зеленых глазах промелькнул гнев, но так же быстро исчез.
– А это, – проговорил он, – вопрос на миллион долларов.
– Ты не знаешь?
– Он свалил, когда мне было семь.
– Он просто… ушел?
– Пытался сбежать потихоньку, как последний трус. Ему не хватило смелости предварительно объясниться с моей мамой или посмотреть в глаза мне и моим сестрам и сказать, что он нас бросает. Но мы его поймали.
Мои глаза округлились.
– Поймали?
– Ма и я, – пояснил Уэстон. – Я был в школе, у меня подскочила температура, и Ма забрала меня с уроков. Когда мы вернулись домой, отец как раз грузил чемоданы в машину.
– О боже. – Я взяла его за руку. – Уэстон… Что же вы сделали?
Он пожал плечами – получилось резкое, рваное движение.
– Он уехал, не сказав мне ни слова, и я за ним гнался.
– Гнался.
Он кивнул.
– Я бежал за машиной, но он так и не остановился.
Я откинулась на спинку стула.
– Боже.
Мне так жаль.
– Ага. Вот так.
Мое сердце разрывалось от боли; теперь мозаика по имени Уэстон Тёрнер полностью сложилась. Он не моральный урод, а брошенный, поставленный в тупик ребенок, который вырос, но до сих пор гонится за той машиной.
– Наверное, тебе было очень тяжело жить и не знать, почему он ушел, – сказала я.
– Мне плевать, почему он так поступил, – ответил Уэстон. – Мне неинтересно, почему он оказался такой слабой, трусливой пародией на мужчину.
