Провода не соединились, не разъединились, я не знаю, как планировалось, — продолжал Добровольский. — Взрыва не произошло. А когда его стали поднимать, а потом уронили, устройство сработало.
— Из-за вас уронили, между прочим, — заметила Олимпиада Владимировна. — Это вы закричали: провода, провода!..
— Я должен был молчать?
— Ах, ничего вы не должны!.. — с досадой воскликнула она. — Просто все это не лезет ни в какие ворота!
— Вот именно, — согласился Павел Петрович. — Совершенно непонятно, как он оказался у вашей двери, каким способом его убили, зачем взорвали?!
— Да я тут ни при чем! — крикнула Олимпиада.
— Зачем меня взрывать?! Зачем?!
— А зачем Парамонова с крыши сталкивать?
— Я не знаю!
Добровольский тоже допил виски и прикинул, не налить ли еще.
Плохо, что у него нет никакого прямого выхода на местную милицию. Конечно, он уже давно написал запрос, и созвонился с помощником, и «нажал на кнопки», но пока результата не было, а время уходило, и он не мог тратить его просто так! Неизвестно, что будет дальше и кто станет следующим.
В том, что будет следующий, Добровольский не сомневался.
Какой странный дом. Какой опасный дом.
И ему не на кого положиться в своих… расследованиях. Он никому не может доверять. Даже этим двум, которые смотрят на него такими испуганными глазами, — вечная, как мир, история, когда в минуту опасности женские глаза неизменно обращаются к мужчине, и никакая эмансипация ничего в этом не изменит!..
Доверять он не мог, но чувствовал ответственность — кажется, с той минуты, когда поставил в свой багажник расползающийся мешок с мусором и потом долго колесил по Москве, которую знал не слишком хорошо, в поисках мусорных ящиков.
Это оказалось делом многотрудным, потребовавшим колоссального количества времени и вообще вдумчивого подхода. Он было нашел помойку, но оттуда его прогнали — он не до конца понял почему, но потом сообразил, что, видимо, ящики были не муниципальными, а частными. Он еще нашел, но там не было места для мешка, который привез Добровольский, мусор и так вылезал из него и выпадал со всех сторон, и его европеизированная совесть не позволила добавить к кучам еще и свой мешок.
Так бы он и ездил, если бы не догадался выбросить мешок в бак возле американской закусочной — там с мусором не было никаких проблем — когда бак наполнялся, подъезжал шустрый маленький тракторенок и переворачивал его в кузов, не уронив ни одной бумажки. Добровольский, который после трудов пил в этой закусочной кофе, специально смотрел.
