Трудно держать равновесие над пропастью и можно, только изо всех сил обнимая друг друга, не отпуская, так, чтобы совсем не оставалось места для страха и сомнений. Им больше некуда проникнуть — все занято.
И главное, что они узнали, — они подходят друг другу, они часть друг друга, они продолжение, эхо и, черт возьми, все, что угодно!..
Все правила прошлой жизни, все ее нюансы и детали, все грехи, сколько бы их ни было, хоть восемьдесят штук, перестали существовать. Сгорели. Исчезли и больше не вернутся, потому что — место занято.
Добровольский уже совсем ничего не соображал, и это было легко и приятно, он даже удивился мельком, как приятно ничего не соображать, а просто принимать то, что она предлагала.
Некогда было пробовать друг друга на вкус, смаковать и наслаждаться. Нужно было спешить.
И он заспешил, и Олимпиада заспешила тоже, и никто из них не помнил, как долго это продолжается и из какого далека придется возвращаться, когда все закончится.
Он помнил только свое безумие, и ее изумление, и еще какое-то странное хищное чувство, когда он непрерывно думал о ней: «Моя!», и больше ничего.
Только замечательное, ни с чем не сравнимое чувство равновесия и победы над миром.
А что может быть лучше?…
Потом он сразу заснул, провалился, словно ему дали по голове, и, кажется, очень быстро проснулся.
Олимпиада лежала рядом и смотрела на него задумчиво. Добровольский вдруг понял, что только что заснул, и пришел в ужас.
Он никогда не засыпал через минуту после секса и всегда точно знал, что делать этого нельзя, что это очень обижает женщину, которая рядом, и всякое такое.
Впрочем, определение «после секса» сегодняшнему Добровольскому не очень подходило."
"— Я спал, да? — забормотал он и стал оглядываться, чтобы понять, сколько времени. — Прости, пожалуйста, как это я заснул?
Олимпиада пожала плечами. Лунный свет плеснул с ее плеча на кровать.
— Сколько времени? Я не могу найти часы.
— Они валяются на полу, — сообщила Олимпиада, — но не с той стороны, а с этой.
Сейчас я тебе скажу.
Тут она пропала из поля его зрения, и он посмотрел — куда. Ничего не было видно, только возился какой-то холмик, на ощупь оказавшийся попкой. Добровольский схватил холмик и потащил.
— Ай, ай! Больно же!
— Да ничего тебе не больно!
— Больно!
Он подтащил ее очень близко, обнял за шею, поцеловал, и это продолжалось долго.
Когда закончилось, в голове гудел набат и грозно сгущались тучи, и стало понятно, что их настиг злой рок.
