Держась рукой за старые стены и ежась от вновь налетевшего ветра, Олимпиада сделала несколько неверных шагов и остановилась.
— Что ты нашел? Парашют?
— Нет.
— А как мы будем спускаться?
— По пожарной лестнице.
— Я не смогу, — испуганно отказалась Олимпиада. — Я высоты боюсь, что ты!
Добровольский крепко взял ее за руку, притянул к себе и поцеловал холодными, неласковыми, нетерпеливыми губами, но так, как мог поцеловать только он один в целом свете — Олимпиада откуда-то знала это совершенно точно.
— Ты ничего не боишься, — сказал он.
— Ты очень храбрая.
И потащил ее за собой.
Пожарная лестница оказалась в самом углу крыши — тоненькие прутики обледенелой арматуры прошлого века.
— Поворачивайся и задом. Вниз не смотри!
— Я не могу, — прохныкала Олимпиада.
Задом означало спиной к пропасти, в которой болталась лестничка, и лицом к крыше и звездам. Отсюда, сверху, казалось, что до земли так же высоко, как с двадцать восьмого этажа университета.
Когда она училась в десятом классе, их водили на этот самый двадцать восьмой этаж на экскурсию, а потом она сама водила, уже когда стала студенткой, — была у нее такая общественная нагрузка.
Добровольский двумя руками взялся за загнутые рога лестнички, покачал ее, как будто хотел вырвать. Лестничка загудела и заходила ходуном.
— Давай, Липа.
Она повернулась спиной к пропасти, прижала уши, вцепилась в ледяные прутья и ногой нашарила первую перекладину. Она оказалась намного ниже, чем виделось с крыши, и Олимпиада как будто рухнула вниз всем весом.
Добровольский подхватил ее, чуть не вывернув ей руку в суставе.
Нога поехала, и Олимпиада замерла.
Несколько секунд не двигалась, а потом осторожно спустила вторую ногу.
Голова ее оказалась на одном уровне с головой Добровольского, который лежал на животе на краю крыши, и она спросила, рассматривая его очень черные глаза:
— Нас вправду могут посадить, да?
— Да. Но мы можем опередить его, если очень постараемся.
— А разве я плохо стараюсь?
— Ты отлично стараешься!
Олимпиада вздохнула и сняла ногу со спасительного прута и стала медленно опускаться, пытаясь нащупать опору.
Со второй перекладины она уже не видела Добровольского, только очертание головы и плеч на крыше.
Когда до земли оставалось еще довольно много, лестница закончилась.
Олимпиада запрокинула голову и крикнула:
— Павел!
— Что?
Ветер выл, сотрясал хлипкие обледенелые прутья.
— Лестницы больше нет.
— Прыгай!
Олимпиада посмотрела вниз.
