Во всем чувствуется рука Оли — ее тяга к чистоте, правильности…
Словно до сих пор компенсирует своей праведной жизнью те годы, которые она жила в семье с отцом-алкашом и натерпелась всякого.
Но на моего отца Оля молиться была готова. Ведь именно он семье Оли помог в прошлом. Вернее, помогли оба моих родителя, но героев, конечно, всегда был мой отец. Почти святой.
Почти...
Зеркала в доме еще завешены. Поэтому я лишь могу догадываться о том, как выгляжу.
И в голове зудит: только ли молиться была готова моя Олька или все-таки ноги перед кумиром раздвинула, а?
Покоя не дают те самые фото!
Присланные с неизвестного номера.
Кто-то же мне их прислал… Кто-то же видел мою жену с отцом…
Я так и не поговорил откровенно ни с отцом, ни с женой. С отцом уже не успею, а с женой… С женой поговорить можно.
С какой чудовищной издевкой лежал в мусорной урне упаковка от теста на беременность. В его доме.
Почему не в нашей квартире?! Почему…
О смерти отца мне сообщила Оля. Когда я приехал, она уже была у него дома.
Оле позвонила соседка. Мол, из кухни соседей горелым тянет, и отец на звонки не отвечает.
Кстати, звонок от соседки и я на своем телефоне увидел. Но значительно позднее, а сам…
Вспоминаю, чем я был занят в тот самый день. Вернее, с кем и чем я был занят…
И еще гаже становится.
Вопросы множатся, яд кипит.
Голова готова взорваться.
***
Надо переключиться на работу. На делах сосредоточиться.
Однако все, что я услышу, это: «Здравствуйте, Глеб Алексеевич! Примите мои соболезнования…»
Кто-то стучит в кабинет.
Стискиваю зубы.
Если мне еще хотя бы раз соболезнования принесут, взорвусь!
Дверь кабинета открывается, входит Маша. Отточенным жестом закрывает дверь на защелку и распускает пиджак.
Ее большие дойки, обтянутые красным топом так и просятся наружу.
Так и прыгают перед глазами, словно мячики, когда она занимает место в кресле напротив и тянет ладонь на свой живот.
Плоский живот… Пока еще плоский.
— Поговорим о моей беременности. Надеюсь, сейчас у тебя найдется минутка, Глеб?
Глава 12
Он
— Найдется ли у меня минутка? — переспрашиваю.
Раздражение достигает кульминации.
Мои пальцы бездумно крутят карандаш, останавливают.
— Если я скажу, нет, ты свалишь?
Маша растягивает пухлые губы в улыбке:
— Нет. И ты это прекрасно знаешь.
Карандаш с треском ломается. Хруст отчетливый, обломки остаются в ладони.
Глаза Маши удовлетворенно вспыхивают: она просто кайф ловит от того, что я вне себя.
