У нас также есть показания свидетеля, утверждающего, что в приют внесли свернутый ковер. Достаточно большой, чтобы можно было спрятать тело.
Гуннель скрещивает руки на груди и недовольно смотрит на нас.
– Вы шутите?
Андреас откашливается и опускает глаза.
– Мы обязаны проверить всю информацию, – поясняю я.
Гуннель качает головой.
– Если бы кто-то принес сюда труп, мы бы заметили. И мы обычно жарим на костре бараньи сардельки и маршмэллоу, а не части тела.
Гуннель встает и начинает мерить кабинет шагами. Останавливается у окна и смотрит в темноту.
– Что творится у людей в головах? – спрашивает она риторически. – Столько ненависти. Люди проецируют свою злость на беженцев. Но зачем нападать на слабых? Зачем бить лежачего? Можете мне объяснить?
Мы молчим. У Андреаса вид такой, словно ему хочется провалиться под землю от стыда. Мне же просто некомфортно. Конечно, ненависть, насилие – это плохо, но меня раздражает также политкорректность Гуннель, которая явно считает любую критику проявлением нетолерантности.
Гуннель продолжает:
– А вчера здесь снова была эта сумасшедшая… Рагнхильд…
– Рагнхильд Сален? – уточняю я.
– Она самая. Бубнила что-то про велосипед, который, по ее мнению, кто-то украл. И сказала, что устроит так, чтобы наш приют прикрыли.
Гуннель возвращается на свое место и садится.
Андреас ищет мой взгляд.
– Так она и сказала? – спрашивает он директрису.
Гуннель кивает.
– Вы здесь работали в начале девяностых? – спрашиваю я в попытке поменять тему, потому что хоть поведение Рагнхильд и выглядит подозрительным, я сомневаюсь, что она имеет какое-то отношение к трупу у могильника.
Гуннель кивает и расправляет спину.
– Да, я работала здесь во время войны в бывшей Югославии. Тогда было то же самое. Люди были недовольны тем, что здесь разместили беженцев. Несколько ночей мы спали в саду в обнимку с огнетушителем, потому что кто-то повадился поджигать кусты вокруг фабрики. Мы заявили в полицию, но они так и не нашли злоумышленника.
– Вы помните пятилетнюю девочку по имени Нермина Малкоц? – спрашиваю я.
Она жила здесь со своей мамой Азрой Малкоц. Они сбежали в декабре 1993 года.
Гуннель хмурит брови и теребит крупное украшение на груди.
– Нет, к сожалению. У меня плохая память на имена.
Андреас достает фото Нермины и показывает Гуннель.
Она молча разглядывает фото и качает головой.
– Мне жаль. Попробуйте поговорить с Рут Стен. Она тогда работала директором. Сейчас на пенсии. Или с Тони, нашим охранником.
