Достаю из коробочки и смотрю на свет.
Это лак для ногтей с маленькими золотыми блестками. Если встряхнуть флакончик, внутри мягко кружатся искорки. Напоминает хрустальный шарик с зимним пейзажем внутри и пластиковым снегом, который начинает кружиться, если покрутить шар.
Малин
Я правда пыталась понять.
Но такое уму непостижимо. Маргарета и Магнус все эти годы творили настоящие злодейства, а я жила тут, рядом с ними, ни о чем не подозревая.
Что это говорит обо мне?
Как о полицейском? Как о человеке? У меня должны были возникнуть подозрения, что что-то не так.
Я должна была это заметить. Разве можно не понять, что рядом с тобой – чудовище? Как могла я, близкий человек, член семьи, знавший их так хорошо, ничего не заподозрить? Это полный провал.
Хуже всего, что ко всем этим злодеяниям был причастен Магнус. Магнус, которого мне всегда хотелось защитить, несмотря на его отклонения, а может, благодаря им. Всю свою жизнь я защищала его от деревенской ребятни – словами, а иногда и кулаками.
И всю жизнь считала его жертвой.
Мама сморкается в салфетку.
– Едем? – спрашиваю я.
Маргарета в реанимации, и врач четко дал понять, что нам лучше не опаздывать.
Он сказал, что это вопрос нескольких часов.
Мама всхлипывает, вертит в руках мокрый бумажный платок. Тонкая бумажная полоска отрывается и падает на скатерть, как увядший лепесток.
– Сперва нам нужно поговорить, – говорит она, не поднимая глаз от стола.
– Но врач сказал, что надо поспешить.
– Я знаю, – перебивает мама. – Но нам надо поговорить.
Прежде чем ехать.
– О чем?
Я перевожу взгляд с часов на маму. Не понимаю, к чему такая спешка с этим разговором и почему нельзя все обсудить в машине по дороге в больницу.
– О чем? – повторяю я.
Мама моргает несколько раз и вытирает мокрые от слез щеки.
– Это нелегко, – говорит она.
– Может, все обойдется, – лгу я.
Мама качает головой. У нее вырывается смешок, короткий сухой смешок, настолько неуместный, что мне становится не по себе. То, что происходит, совсем не смешно.
– Нет, милая. Я говорю не о Маргарете. А о нас.
– О нас?
У меня возникает нехорошее предчувствие, но я не могу сказать, чего именно я так страшусь. Видимо, знаю, что ничего приятного я сейчас не услышу.
Это точно.
На подоконнике стоит красная валяная рождественская звезда, которую я когда-то сделала в школе. Блестки и пайетки местами отвалились и свисают на засохшем клее с ткани.
– Ты же знаешь, что я люблю тебя больше всего на свете? Ты для меня важнее жизни.
