Я прислушалась к его ровному, спокойному дыханию.
Я попыталась обнять его.
Он проснулся и оттолкнул меня. Пробормотал, что ему жарко.
ЖАРКО?
Но мне НУЖНА его близость!
Без нее я умру!
Но ему, видимо, на это наплевать.
Я встала, прочитала вчерашние записи, вспомнила все – ссору, пощёчину.
Перелистала назад и прочитала весь дневник с первой страницы до последней. Поняла, как сильно ухудшилось мое состояние за последнее время. В Гренландии мы были счастливы и влюблены. А теперь все ужасно.
Так все и закончится? Не взрывом, а всхлипом, как писал Т.
С. Элиот.
Мы завтракали в тишине.
П. внимательно изучал газету. Ни одна статья, ни одно объявление не ускользнуло от его внимания.
Я сидела напротив. С бутербродом и черным кофейным пойлом в чашке. Разглядывала его.
Время от времени он поднимал на меня глаза. Видно было, что ему не по себе от моего пристального взгляда.
Мы в Урмберге уже полторы недели.
Они кажутся мне целой вечностью.
Мы объездили тут всю округу, облазили леса, опросили местных жителей.
И все равно я никак не могу понять, что не так с этим местом. Такое ощущение, что все тут затянуто пеленой, под которой что-то прячется. Достаточно копнуть поглубже – и наткнешься на это.
На зло, прячущееся за фасадом будничности и скуки.
Я пыталась объяснить все П.
Но он меня не понял. Сказал, что я драматизирую. Что мы «расследуем преступление в захолустье», а не снимаемся в фильме ужасов.
Я ответила, что ИМЕННО ТАК я себя и чувствую: что мы, как два наивных полицейских, расхаживающих по дому, где всю семью порезали на кусочки, и не подозреваем, что это ловушка, расставленная маньяком с бензопилой.
К девяти мы поехали в участок. На улице настоящая буря.
Малин уже была на месте. Манфред с Андреасом еще не вернулись из Стокгольма. Они будут поздно вечером.
Малин ушла обедать с мамой. П. уехал за продуктами.
Буря усилилась, вода капает в ведро с потолка – протекает крыша. На часах двенадцать, но за окном темнота.
Здесь всегда темно.
Синоним Урмберга – мрак. В буквальном и переносном смысле. Я по-прежнему думаю, что здесь происходит что-то плохое, что бы там ни говорил Петер.
П. нашел владельца коричневого фургона в архиве за девяностые годы – фургона, который, возможно, видели сотрудники приюта.
У одного из жителей Урмберга был коричневый «ниссан кинг».
Но П. не хочет говорить, у кого именно. Сказал, что это «щекотливый вопрос».
Я, естественно, возмутилась и расстроилась.
