И там посреди списка я вижу знакомое имя…
Мама.
Что ее имя делает в полицейском реестре? Мама же никогда не делала ничего противозаконного, даже падалицу у соседей не воровала.
Я беру лист, логинюсь в систему, ввожу информацию и нажимаю на «Enter». Компьютер тужится, словно мой запрос слишком сложен для него, мигает и выдает данные. Я кликаю дальше и открываю отчет. Замерев, как истукан, начинаю читать."
"Три года назад, ноябрьским вечером, вскоре после смерти папы, маму нашли в нетрезвом состоянии на горе Урмберг.
Полицейские написали в рапорте, что она была в «сильной депрессии после смерти мужа» и что они отвезли ее в Катринехольм на перевязку и осмотр у психиатра на предмет «склонности к суициду». Они также написали, что мама просила ни в коем случае не оповещать ближайшую родственницу Малин Брундин, поскольку та недавно поступила в полицейскую школу в Стокгольме и не должна «отвлекаться от учебы».
Слезы наворачиваются на глаза, внутри все сжимается.
Бедная мамочка.
Ей было так плохо. И все равно она не хотела меня беспокоить.
Это рвет мне сердце.
Я читаю дальше. Судя по всему, мама попросила вместо меня позвонить Маргарете. Оказалось, что у мамы трещина в лодыжке, ей наложили гипс, и Маргарета забрала ее домой.
Я вспоминаю.
Конечно, мама что-то упоминала о том, что Маргарета часто навещала ее во время моего первого семестра в полицейской школе.
Я тогда не обратила на это внимания, но теперь знаю причину.
В Урмберге люди помогают друг другу.
Наверно, Маргарета готовила маме еду. И драила дом так, что во всех комнатах пахло мылом, а стекла сверкали.
Так она обычно и делает. Так она делала после смерти Конни.
Но я предпочла бы, чтобы мама мне все рассказала. Я тоже могла бы ей помогать. И мы могли бы обсудить то, что случилось. Потому что теперь я не могу этого сделать, потому что мне запрещено раскрывать информацию, полученную в ходе работы в полиции. Это служебная тайна.
Я прячу лицо в ладонях и чувствую, как нарастает раздражение.
Мне не стоило возвращаться в Урмберг. Надо было оставаться в Катринехольме. Держаться подальше от Урмберга и быть милой с Максом. Тревожить прошлое было большой ошибкой.
Раздаются шаги, я выпрямляю спину и поправляю волосы.
Андреас входит в комнату и садится на свое место.
Следом входит Манфред. Щеки горят, спина прямая.
Он не замечает, в каком я состоянии, что к лучшему, потому что я не могу с ним такое обсуждать.
