Я думаю о Максе и Кенни и о маминых словах: «От себя не убежишь».
Может, она права.
Может, Макс – это попытка сбежать из Урмберга, или от Кенни, или, в конечном итоге, от себя самой.
Когда Кенни погиб, во мне что-то сломалось.
Не потому, что это была ужасная трагедия, не потому, что мы были пьяны, а потому, что тогда я узнала, как это больно – утратить любимого.
Я не хочу никогда больше испытывать такой боли.
Снизу доносится звук, похожий на скрип, с которым двигают по полу стул.
Я бросаю взгляд на часы: пять минут шестого.
Может, мама встала в туалет.
После смерти Кенни я не хотела подниматься с постели, не хотела есть. Еда не лезла в горло, меня все время тошнило. Я не переставала думать о лице Кенни, превратившемся в бесформенную кровавую массу.
Мама с Маргаретой дежурили у моей кровати день и ночь. Папа тоже помогал, но ему нужно было работать. К тому же забота о подростках в депрессии – традиционно женское занятие.
И когда мама с папой спустя несколько недель подхватили какой-то вирус, Маргарета переехала к нам.
Готовила еду – завтрак, обед, ужин на всех. Убирала чердак, делала пюре из зимних яблок, стирала, гладила, мыла пол.
Тогда-то я и поняла, как много Маргарета значит для меня, для всей нашей семьи. Она женщина жесткая, но всегда придет на помощь в трудную минуту. Она стержень, вокруг которого все вращается в нашем маленьком семейном кругу. Она сила, которая нас объединяет, где бы мы ни были. Разумеется, ее помощь может быть в тягость, но ты знаешь, что всегда можешь на нее рассчитывать.
А в конечном итоге только это и важно.
С нижнего этажа доносится шум, потом хлопок входной двери.
Я сажусь на кровати. Сердце бешено колотится, лоб покрыли капли пота.
Куда это мама направилась в пять утра?
Я поднимаюсь, накидываю на плечи плед, лежащий у изножья, и спускаюсь вниз по лестнице.
В доме тихо. Луна призрачным светом освещает комнаты. Пол холодный. Я плотнее кутаюсь в плед.
Папа иногда ходил во сне. Часто он отправлялся на кухню к холодильнику.
Случалось, что мама находила его с рукой в банке с черничным джемом и в перемазанной пижаме.
Я заглядываю в кухню и прихожую. Пусто.
Кусты за окном сгибаются от сильного ветра. Лодыжки обдает холодным воздухом от сквозняка.
Иду дальше, в мамину комнату, приоткрываю дверь и вслушиваюсь в темноту.
Я слышу ее ровное дыхание в темноте. В спальне пахнет привычным маминым запахом. Я осторожно закрываю дверь, возвращаюсь в прихожую и выглядываю в окно.
