Даже если для этого мне придется перевернуть каждый камень в лесу. Ребенок заслуживает могилы. Эсма заслуживает знать, что с ним случилось, хоть я и не испытываю к ней особой симпатии.
Я могу понять, что люди бегут от войны и страданий. Но почему я и другие налогоплательщики должны выплачивать ей пособие, когда она могла давно уже вернуться в Боснию? Мама никогда не получала пособия, а ей оно ой как пригодилось бы. Но вместо этого ей пришлось занимать деньги у Маргареты, как и остальным в деревне.
Звонок мобильного раздается вовремя: мама, проникнувшись ностальгией, уже хочет показать мне фото, на котором я выуживаю блестящую мокрую щуку из пруда рядом со старой лесопилкой.
Я извиняюсь и отвечаю на звонок.
Это Макс.
Я прошу его подождать пару секунд и выхожу из гостиной.
Мама явно расстроена моим бегством, и снова я чувствую укол совести.
Поселиться у мамы явно было не лучшей идеей. Взрослые люди не должны жить вместе с родителями. Я не понимаю, как Магнус с Маргаретой выносят друг друга.
Ему стоило съехать лет двадцать назад.
Но у Маргареты нет никого, кроме него. Они с сыном очень близки.
Одиночество порой соединяет крепче любви."
"Стоя в своей бывшей комнате перед окном, я говорю с Максом. Он сегодня не в лучшем настроении. Велосипедист, попавший под городской автобус, выиграл процесс против страховой компании и получит полную выплату по инвалидности.
– А какие у него травмы? – спрашиваю я, скребя пальцем мокрую оконную раму.
За окном кружатся снежинки.
Макс рассказывает о молодом мужчине, который проведет остаток жизни в инвалидном кресле и с катетером для мочи, и его ублюдке-адвокате. Я чувствую, как внутрь меня просачивается холод. Холод и вместе с ним еще какое-то неприятное чувство, которое я не могу облечь в слова.
Может, меня раздражает бессердечие Макса, может, его рассказ об аварии напомнил мне о смерти Кенни.
– Так ты думаешь, он не должен был ничего получить? – спрашиваю я, проводя пальцем по запотевшему окну.
Макс говорит, что не это имел в виду, но он работает на страховую компанию, а не на слезливое ток-шоу на телевидении. И к тому же мир кишит так называемыми «инвалидами», которые симулируют симптомы. Столько людей каждый месяц получают компенсацию, снимают супинатор и бегут домой прыгать на батуте с детишками.
Я рисую на окне сердечко, потом еще одно.
– Какая мерзкая у тебя работа, – говорю я.
– Прошу прощения?
Да, он говорит «прошу прощения».
