— Если нужно развить скорость или перескочить через препятствие, уходишь в самолетный режим, — пояснил он.
— Очень удобно. И много таких яхт в мире?
— Это военные разработки русских. Сейчас подобные машины на вооружении во многих странах.
— А в мирных целях такие яхты используют?
— На заказ.
И Барретт отвернулся к морю, давая понять, что разговор окончен и он хочет отдохнуть.
Я больше не стала задавать вопросов — определенно, он хотел оставить цивилизацию с ее бешеным ритмом и побыть наедине с собой.
Мне нравилось, что в этом нашем безмолвии мы находили гармонию. Мне не нужны были слова, чтобы чувствовать себя счастливой рядом с Ричардом. А он, здесь и сейчас, был самим собой, без светской маски и мишуры цивилизации, и даже его бронированная непробиваемая энергетика казалась не такой жесткой. Я не искала в Барретте горячих страстей и женской романтики, скорее напротив, все это мне претило, я наслаждалась тем, что мой мужчина позволил мне быть рядом в минуты своего отдыха, он был естественен, и для меня это было бесценным, как откровение.
Подложив под голову руку, я украдкой рассматривала мощный затылок с розовой отметиной, рельефную спину со шрамами, но они совсем не портили Ричарда. Скорее напротив, как в известном афоризме, шрамы украшали моего мужчину-воина. И все же, от этих отметин войны исходила устрашающая энергетика — тяжелая, пропахшая порохом и потом, пропитанная грязью и кровью. Я мысленно рисовала линии между рубцами — начиная от лопаток, мой взгляд спускался вниз к пояснице, и я, составив череду строгих узоров, вздохнула.
— ""Герника"", — непроизвольно прошептала я, наблюдая получившуюся картину.
На мои слова Барретт едва заметно повернул голову и спросил:
— Причем тут Баски.
— Твои шрамы… — подбирала я слова, — это произведение искусства, нарисованное рукой Войны на теле Воина… Как картина Пикассо ""Герника"".
Барретт на это ничего не ответил, лишь повернул голову вперед и вновь погрузился в свою невесомость.
Желая погасить темную энергию войны, исходившую от его шрамов, я протянула руку вперед и очень медленно, почти не касаясь, провела пальцами по шраму под правой лопаткой. Орёл тут же проснулся и грозно посмотрел на меня, но его хозяин остался неподвижен.
Набравшись смелости, я привстала на локтях и, потянувшись, прикоснулась губами к небольшому рубцу у позвоночника, чувствуя на языке его солоноватую прохладу, будто от холодного металла.
