— Живая? — спрашивает Макс.
Эксперт неопределенно качает ладонью в воздухе, не останавливая работу. Ясно, все очень плохо. Смотреть на нее больно. Истерзанный зверем ребенок. Я не могу… Не знаю, как еще стою на ногах. Я… Черт, я будто на себе испытываю сейчас все, что он делал с этой девочкой. Я все помню до мельчайших подробностей и словно возвращаюсь в прошлое. Меня сковывает фантомными болями внизу живота, между бедер, в голове, мышцах. Его рука словно заново сдавливает мое горло, почти полностью перекрывая доступ к кислороду, чтобы не кричала.
И глаза, черные-черные с диким пламенем вместо зрачков.
Голоса звучат эхом, едва пробиваются сквозь плотный слой ваты в моем сознании. Отчаянный женский крик разрывает сердце. Мама пострадавшей приехала. Падает в обморок. Ее откачивают, она снова кричит. Меня кто-то случайно толкает плечом. Шатаюсь в сторону и снова замираю, глядя на девочку.
Скорая. Носилки, синий свет, бегающий по холодной земле, и спецсигнал перекрывающий городской гул. Ее увозят.
Живая, но прогнозов не дают. Страшно. Меня словно парализовывает этот страх. Смотрю в след скорой, не могу пошевелиться и дышу через раз.
— Иди сюда, — хриплый мужской голос совсем рядом. — Ш-ш-ш, — касается уха вместе с порывом ветра и теплые пальцы трут мои щеки. До меня начинает доходить, что все это время я плакала. Совсем беззвучно и теперь, когда Макс рядом, из груди вырывается первый всхлип.
Дрожа и стуча зубами, даже не пытаясь анализировать свои действия, обнимаю его, утыкаюсь мокрым лицом в горячую шею и реву в голос как напуганный до полусмерти ребенок, а не взрослый опер со званием.
Мне плохо, мне страшно, мне… так нужно это выплакать и прокричаться.
Бессильно рыча и злясь на себя, на то, что никак не могу убить в себе эту боль, сильнее впиваюсь пальцами в обтянутые кожаной курткой плечи Марьянина. И теряю момент, когда его губы накрывают мои соленые, блуждают по щекам, собирая слезы и снова целуют губы. Нижнюю, верхнюю. Осторожно, плавно. Горячий язык пытается согреть их, а руки двигаются по спине.
И я безотчетно тянусь за ним.
— И что мне делать с тобой, старлей Бойко? — совсем невесело смеется он и подушечкой пальца касается моих мокрых ресниц. — Тебе придется мне все рассказать, детка. Нравится тебе это или нет. Потому что я в душе не ебу, какую ты затеяла игру! И чего она будет стоить, — злится он. — Угадывать нет ни времени, ни желания. Хочу услышать от тебя и как можно скорее. А сейчас домой.
