Наконец лязгнул металлический засов. В проем высунулась мускулистая волосатая рука с керосиновым фонарем. Максим в полутьме сеней разглядел, что возле ног хозяина, у стены, стоит топор, а чуть поодаль штыковая лопата.
– Кто тут? Чего надо? – недружелюбно проворчал мужчина.
– Земляк, помоги, – простонал Шелестов, демонстративно держась за грудь. – Спрячь меня…
– А ну пошел отсюда! – тихо, но грозно произнес хозяин дома. – Давай, пока собаку не спустил.
– Нет у тебя собаки, – страдальческим голосом возразил Шелестов.
– Я собак за версту чую, меня собаками рвали. Потому и пришел к тебе.
– А ну проваливай отсюда, сволочь! Проваливай, пока я тебя вилами не приколол к стене. За своим добром пришел? Всех вас гнать надо отсюда, с исконных земель русских, немчура проклятая."
"Шелестов не стал ждать продолжения. Если дать распалиться этому бородачу, живущему в каменном добротном доме, не им построенном и полученном просто так от властей по переселению, добра не жди. Нравятся им добротные каменные немецкие дома с большими погребами, с теплыми надворными постройками.
«Вот в чем дело, – усмехнулся Максим, перебравшись обратно через забор и убедившись, что хозяин дома закрыл за собой дверь. – Они за такое добро готовы сами горло перегрызть. Не надеясь на власти». Что власть? Она как выселила немцев, так и вернет их. Так рассуждает простой мужицкий ум.
Из двенадцати адресов семь отреагировали примерно так же, как и этот. Один, правда, стал кричать: «Милиция!», но не очень убедительно.
За последние трое суток Максим побывал во многих местах, где собирается народ.
Вынужденно или по своей воле. И в столовых, и в пивных, которые стали открываться в городе, и в очередях. Он прислушивался, иногда, прикидываясь простачком, участвовал в разговорах. Росло и крепло убеждение, что здесь немецким диверсантам никто помогать не будет. Может, и напрасно власти затеяли депортацию. Общая беда сплотила народ. Сейчас все в одинаковом положении. И уж тем более будут петь властям дифирамбы те, кто получил под заселение опустевшие немецкие дома.
«Напрасный расчет у немцев насчет этих районов, если он у них есть, – думал Шелестов. – Нет тут никаких особых условий и очага напряженности. И местное управление НКВД так считает, и у меня не появилось оснований возразить. Проверю оставшиеся два адреса, и надо возвращаться».
Это была простая привычка доводить до конца любую работу, а не конкретные подозрения по поводу двух оставшихся адресов.
Дом стоял особняком недалеко от кладбища.
