– Здравствуйте, Гермес, – Рождественский едва заметно улыбнулся. – Уж простите, что не могу оказать должного приема. Не желаете ли присесть, вот кресло. И угощайтесь печеньем, правда, оно совсем крошечное и мягкое, чтобы я им не подавился… по неосторожности, – князь засмеялся дребезжащим стариковским смехом.
– Спасибо. Но я постою. Вижу, вам лучше, Андрей? По крайней мере, вы в здравом уме и твердой памяти.
– Вы это называете «лучше»? О, вы не понимаете… хотя должны, должны…
Рождественский быстро приблизился и схватил Аверина за запястье неожиданно сильной рукой.
– Вы пришли сюда по доброй воле, как сыщик, я знаю… – зашептал он, – вы плохо выглядите, я вижу… но вы пришли, вы работаете, живете. Как? Скажите мне, как?
– Вы имеете в виду, как я справился с ломкой колдуна? – Аверин отдернул руку, освобождаясь. Прикосновения этого человека были ему неприятны.
Рождественский отшатнулся. И в его глазах появился безумный блеск.
– Вы думали, я не знаю… а я слежу за новостями, да… Но вот что я вам скажу, вы не справлялись с ломкой.
Не было у вас никакой ломки! Вы просто никогда не любили своего мальчишку. Он был для вас просто инструментом, да! Вы никогда никого не любили, Гермес Аверин! Не любили Лизетт, только себя, себя… все только для себя… а я любил! Вы не замечали меня, никого не замечали: ни девушек, мечтающих ночами о вашей улыбке, жаждущих вашего взгляда, ни молодых колдунов, вечно обреченных прозябать в вашей тени! Отчаянно пытавшихся заслужить если не вашу дружбу, то хотя бы мимолетное одобрение! Но все они получали в лучшем случае лишь рассеянный, а иногда и презрительный взгляд!
Аверин с неприязнью отодвинулся.
– Только не надо говорить, что в Академии вы жаждали моей дружбы. У вас тоже была… – он сделал паузу, – своя слава.
– Я старался! Я из кожи вон лез! Но вы всегда, всегда были на шаг впереди! А знаете, чего я на самом деле жаждал? О чем мечтал? Не знаете? Конечно… великий герой, спаситель России… это обо мне, обо мне должны были писать газеты! Я должен был стоять на пьедестале, а не сидеть в этой проклятой камере! – закричал он и, схватив кресло, швырнул его об стену.
– А все вы! Вы!
– Я понял. За этим вы меня позвали? Чтобы сказать о том, что пребывание в юности в моей «тени» толкнуло вас на массовые убийства и издевательства над собственным фамильяром? Нет, Андрей, просто вы всегда были жалким человеком. Жалким и злобным.
– …А еще безнадежно слабым… – тихо добавил Рождественский и уселся на кровать.
