Пару раз, впрочем, он улыбнулся, но улыбка была мученической.
Наконец Загорский поднял глаза на китайца. В них застыло сожаление.
— Я сделал ошибку, — сказал он, — роковую ошибку. Не надо было приглашать ее сюда, надо было самому ехать к ней в Ленинград.
Ганцзалин покачал головой. Не нужно себя корить. Если бы Лисицкая хотела, чтобы он приехал, она бы так и написала. Ей было неудобно, отвечал Загорский, неловко обращаться к бывшему возлюбленному. Она и так, верно, переступила через себя и свою гордость, надеясь спастись — но все равно погибла.
И в этом, что там ни говори, виноват и он тоже. Впрочем, все это абстрактные рассуждения, сейчас надо добраться до Ленинграда и начать расследование. На милицию, разумеется, надежды никакой, наверняка они списали все на сердечный приступ.
— Ну что, поедешь со мной в город нашей молодости? — спросил Загорский у Ганцзалина.
— Поехал бы, да поезд ушел, — отвечал помощник. — Мой город молодости — Санкт-Петербург. А его уж сколько лет не существует.
Сначала Петроград, потом Ленинград. Умрет Рыков — будет Рыковград, и так без конца. Куда ехать?
— Не волнуйся, — отвечал Нестор Васильевич, — просто езжай со мной, а уж я привезу, куда надо.
Однако поехать в Ленинград им так и не довелось. Точнее, не довелось поехать немедленно — обнаружились кое-какие дела в Москве. И первым из этих дел оказалась картина, пришедшая по почте, и не от кого-нибудь, а от Лисицкой — во всяком случае, так гласил адрес отправителя.
— Удивительная вещь почтовые отправления, — задумчиво сказал Загорский, вскрывая длинную продолговатую посылку и вытаскивая оттуда серый тубус. — Человека уже нет на свете, а ты все еще получаешь от него весточки.
— Да, — согласился Ганцзалин, — почта — это дело серьезное, это вам не спиритизмом под одеялом заниматься.
Нестор Васильевич не удостоил комментарием этот сомнительный пассаж, но лишь открыл тубус, вытащил оттуда холст, развернул, разложил его на полу и принялся очень внимательно изучать.
С картины смотрела на него Светлана в образе речной нимфы. Полюбовавшись картиной с минуту, Загорский перевел взгляд на Ганцзалина и полюбопытствовал, что, по его мнению, все сие должно означать.
— Любовное послание, не иначе, — отвечал помощник.
Нестор Васильевич усомнился. Что вдруг? Столько лет Лисицкая молчала, ничего не слала, и вдруг на тебе — целая картина.
— Соблазнить хотела, — догадался китаец, — нимфа-то голая.
