Вот и сейчас она смотрела на келин, сдвинув брови к переносице, а губы сжались в тонкую ниточку от которой стрелами отходили крохотные, но вполне видимые морщинки.
— Я пришла за вещами, апа (уйг. — мама. Так называют и родную мать, и свекровь), — ровно ответила она.
— Ты что устроила на рынке? Уятсыз! (Бессовестная). Как ты могла так опозорить мужа?! Меня опозорить?! — вскрикнула она, взмахнув рукой.
Глава 3. Я устала, я ухожу
— Ты что делаешь? — ахнула свекровь, когда Эсмигюль поймала ее руку в воздухе.
— Защищаюсь, — ровно ответила келин, хотя внутри бушевал ураган и тело дрожало от страха.
Никогда Юлтуз не позволяла себе такого, а тут, похоже, из ума выжила. Женщина вырвала запястье из тисков и посмотрела на невестку со злостью.
— Позор! Какой позор! Вот ты и показала свое истинное лицо, Эсмигюль!
Эсмигюль сразу подумала, что кто-то из торговцев донес. Вряд ли Имран сам об этом рассказал. Она всегда выгораживала среднего сына, потому что любила его больше других. Даже когда он по глупости связался с другом, отдал ему все деньги на “бизнес” и попал по-крупному, Юлтуз все равно встала на сторону Имрана, обвинив во всех грехах того, кто его в это втянул.
А то, что Имран взял предоплату со знакомых, которым пообещал машины из Америки и остался им должен, никого не волновало. Так он лишился двухкомнатной квартиры, которую родители подарили ему на свадьбу. Эсмигюль, как и подобает восточной келин последовала за ним с двумя детьми. Им на тот момент только исполнился год. И за эти двенадцать месяцев материнства она вымоталась настолько, что была согласна жить со свекрами — может, станет хоть чуточку легче.
Не стало. В доме царили свои порядки, а Юлтуз, получив в распоряжение неработающую невестку, решила поступить с ней так, как когда-то поступила с ней ее свекровь. Готовь на всех, убирай двухэтажный дом, встречай многочисленных гостей и будь благодарна, что тебя с детьми приютили. И Эсмигюль готовила, убирала, встреча гостей и…нет-нет да просила мужа съехать на квартиру. Он сначала обещал: потерпи годик, встану снова на ноги и снимем жилье.
И год растянулся еще на три года. Все переживания Эсми хранила внутри, потому что ее, как и миллион восточных девочек, так воспитали с детства: попадая в семью мужа, ты становишься ее частью, живя с его родителями, ты уважаешь и почитаешь их, делаешь то, что попросят, занимаешься хозяйством. А еще не выносишь сор из избы и не жалуешься маме с папой, потому что брак — это святое.
Только Эсми было уже тяжело молчать.
