Чтобы продлить ее сон, я задернул шторы и в комнате снова воцарился мрак. Как и внутри меня. Опять расползалась темнота, понемногу захватывая мои внутренности и покрывая их коркой льда. Потому что ничего не чувствовать легче, чем переживать агонию от того, что теряю ту, которая за каких-то несколько недель стала мне настолько близка. Я лег под одеяло и прижал Айви к себе. Прикоснулся губами к ее волосам, наслаждаясь потоком воздуха от ее дыхания на своей обнаженной груди. Зажмурился и затаил дыхание, втянув ее запах, как будто таким образом я мог сохранить его у себя в носу навечно.
А потом не сдержался.
– Останься, не уезжай, – прошептал я едва слышно, когда в полной мере осознал, что буду чувствовать, когда не смогу видеть ее каждый день. Когда не смогу вообще присутствовать в ее жизни. Защищать, помогать, оберегать. А когда представил себе, что рано или поздно появится мужик, который будет ласкать это тело, готов был заорать во все горло, словно раненный зверь. Тогда я осознал, что начал испытывать то, что запрещал себе столько лет.
– Пожалуйста, детка, – прошептал я снова, – останься со мной.
Размеренное дыхание Айви обжигало мою кожу, а нежная ручка обняла и нежно погладила лопатку. Я вздрогнул от этого касания. Айви подвинулась ближе и зарылась лицом мне в шею.
– Я должна, – ответила она так же тихо.
Я замер. Был уверен, что она крепко спит после снотворного. Но даже хреновы таблетки были не способны заставить ее провалиться в небытие. Я прижал ее к себе крепче, но так, чтобы не причинить боли.
Я был готов разрыдаться, как пацан, только бы это заставило ее остаться. Но я прекрасно знал, что ничто уже не заставит ее изменить своего решения. Поэтому наслаждался нашими последними днями вместе. Мы ни разу не занялись сексом. Но каждую ночь и каждый день обнимались. Я держал ее в своих руках так часто, как она позволяла. Если я не работал, а Айви не ела или не была в душе, она всегда сидела у меня на коленях или лежала, заключенная в кольцо моих жадных рук.
Будет дуростью думать, что я не заводился от ее близости, но подавлял в себе возбуждение, потому что тогда казалось неправильным демонстрировать ей, как она влияет на мое тело и разум. В тот момент я хотел ей подарить всю нежность, которая была в моем жестоком теле, весь трепет, который я хотел растратить на нее одну, чтобы после ее ухода у меня не осталось ни грамма этих чувств. Только моя малышка заслуживала этого отношения.
