Стоит хотя бы вспомнить про губернатора, у которого в голове играл органчик.
– Вы читаете светскую литературу? – изумилась я.
– Почему же нет? – удивилась, в свою очередь, матушка. – У нас тут отменная библиотека: Чехов, Бунин, Куприн, Тургенев. Что за дело привело вас сюда?
С этими словами она распахнула дверь, и я очутилась в небольшой комнатке. Возле стены стояла узкая кровать, больше похожая на койку новобранца, чем на ложе женщины: никаких кружевных наволочек, бесчисленного количества подушечек и пледов. Просто ровная поверхность, застеленная синим застиранным одеялом.
Из угла сурово поглядывали на меня лики святых, перед иконами на цепях свисала лампада, возле окна высился письменный стол, заваленный книгами. Еще здесь стояли два потрепанных стула и допотопный гардероб, пузатый, тяжелый, смахивающий на носорога. Пахло в комнатушке чем-то странным, но приятным.
Евдокия села на один стул и сказала:
– Прошу, рассказывайте, что за печаль вас привела сюда?
У матушки были странные глаза, прозрачные, словно леденцы, с большими черными зрачками.
Они пробежались по моему лицу, я откашлялась и спросила:
– Вы давно видели Ежи Варфоломеевича?
– Не так давно заглядывал, – без тени удивления ответила Евдокия, – привозил эскиз вышивки. У нас сестра Анна – рукодельница, художественные работы делает, иконы, благословясь, вышивает. Но надобно нам и денег заработать, поэтому берем светские заказы. Белье шьем, постельное, вот Ежи Варфоломеевич иногда и приводит клиентов, помогает нам. Он в миру человек известный, с обширными связями.
– Ежи умер, – сказала я.
Глаза матушки из голубых сделались синими, зрачки сузились, но лицо не дрогнуло. Она быстро перекрестилась и достаточно равнодушно повторила:
– Умер? Что за беда случилась? Он ведь молод, хотя на все божья воля.
– Ежи покончил с собой, повесился."
"Евдокия моргнула, потом встала со стула, опустилась перед иконами на колени и принялась тихо шептать молитвы, изредка кланяясь и осеняя себя крестным знамением.
Неожиданно из моей души ушло напряжение и тревога, в груди словно лопнул туго натянутый канат.
В комнате было тепло, незнакомый запах дурманил голову, мерный шепот Евдокии убаюкивал, и я почувствовала, как сон начинает подбираться ко мне на мягких лапах.
Наконец матушка перекрестилась последний раз и встала с колен.
– Спасибо, что не посчитали за труд приехать и сообщить скорбную весть.
– Где Ляля?
– Кто?
– Девочка, которую ваш брат велел спрятать в обители.
Евдокия опять перекрестилась.
