— И-эх!
Поглядев на аккуратную дырочку на ладонь ниже правой ключицы, из которой потихоньку сочилась кровь, самоназначенный санинструктор выщелкнул лезвие поясного ножа-складешка и без лишних раздумий отмахнул у раненого Шиллинга солидный кусок его белой сорочки. Подумав пару секунд, откроил еще один лоскут для тампончика — и начал накладывать плотную повязку из батистовых бинтов.
— Тимоха, у тебя рука.
— Где? Ух ты, трижды в бога мать!..
— Дай-ка!
Вдвоем у телохранов дело пошло веселее. Тем временем Великий князь достал из внутреннего кармана массивный портсигар — вот только вместо табака, внутри оказался целый набор разнокалиберных ампул и маленьких колбочек с таблетками.
Неловкими движениями вытянув из гнезда шприц-тюбик, Михаил зубами сдернул колпачок и засадил иголку себе в предплечье — прямиком через ткань, не заморачиваясь поиском более удобного места. Сдавил пальцами, вдохнул, длинно выдохнул… И удивленно округлил глаза, когда увидел друга, тянувшего за шкирку знакомого «масочника» с аккуратно простреленным плечом.
— А второй?
Перетягивая собственное творчество самодельными жгутами, Александр вздохнул:
— Под «Кнут» попал.
Распоров раненому в бок дворцовому стражнику мокрый от крови сюртук и оглядев солидную борозду от пули, в глубине которой желтело чудом уцелевшее ребро, князь молча достал свой портсигар и собрал скелетный шприц — потратив часть ампул на своего телохранителя, дворцового стражника и Шиллинга. Затем подсел к Михаилу и задумчиво поковырялся в продырявленной на его груди жилетке, с некоторым трудом вытянув наружу сплющенный комочек свинца.
— Это чем же таким тебя угостили?
Тоже запустив палец в прореху, Великий князь сначала оценил вмятину на бронепластине, затем нащупал кое-что еще и злобно скривился, соскребая с вспотевшего лица предательски отклеившуюся бороду:
— Крепостным ружьем, не меньше. Пластина треснула! Я затылком так приложился, что дыхание осекло и в глазах потемнело — думал, уже все…
Стоило Семену резко цокнуть языком, как разговоры оборвались: сквозь хриплые и редкие стоны духовных наследников парижских коммунаров стал слышен легкий, и вместе с тем словно бы нарочитый шум чужих шагов — как раз из того прохода, в котором валялись тела неудачливых «бегунков».
Затем шаги стихли, и вместо них кто-то негромко свистнул. Два раза коротко, один — длинно и с хитрыми коленцами. Убрав палец со спускового крючка «Кнута», Семен подобревшим голосом уточнил:
— Тридцать три?
— Семнадцать!
— Верно!..
