Дернув головой, от которой в сторонку отлетел кровавый шматок, тело грузно завалилось на спину — и в склад наконец-то вернулась тишина. Условная, конечно: влажные хрипы и сипение умирающих, тихие стоны раненых и далекие возгласы убегающих прочь революционеров никуда не делись, но уши, оглохшие после стрельбы, всего этого просто не различали.
— Миша, ты как?"
"Остро воняло сгоревшим порохом, горячим оружейным металлом, а так же свежей кровью, потом и самую малость дерьмом: тот самый сладкий запах победы, который так любят воспевать поэты… И коий, почему-то, частенько не нравится самим победителям.
— Кхе-кха-кху, ши-ивой! Ш-што это было?
На секунду выглянув, Александр прислушался к чуйке. Выглянул еще, не ощущая на себе чужого взгляда, и спокойно распрямился, оглядывая неаппетитные итоги «агрессивных деловых переговоров».
— Что-то длинноствольное, стрелок сидел где-то во-он там на стропилах. Сильно прилетело?
Поставив на предохранитель так не пригодившийся парабеллум, здоровяк положил его на свое бедро.
Провел рукой по груди, натужно кашлянул и оптимистично улыбнулся:
— Ш-шить буду! Только язык прикусил…
Бледное лицо в испарине и синие губы намекали, что одним языком дело не ограничилось, но шевелился Михаил уже достаточно бодро — благоразумно не высовываясь из-за сомнительного укрытия стола. Рядышком сидел чиновник, судорожно обнимающий кофр с царским компроматом, за ним пристроился его коллега, нервно протирающий лицо не первой свежести платком.
Чуть поотдаль деловито перезаряжался старший звена телохранителей, коего теперь уже никто бы не спутал с мирным специалистом по почеркам: слишком уж ловко и привычно он держал пистолет-пулемет, удерживая цепким взглядом свой сектор — пока левая рука вытягивала из накладного «брюшка» новый коробчатый магазин.
— Господа, вы там как?
Подранок из дворцовой стражи слабо улыбнулся Его высочеству и проявившему интерес князю, ненадолго отняв от правого бока окровавленую ладонь:
— Пока жив!
«Измайловец» кривился, но лейб-гвардейскую марку держал, успешно делая вид, что пуля в торсе для него все равно что царапина.
Лишь когда его грубовато пересадили к столу, едва слышно хрипнул и закрыл побелевшие от боли глаза — уже не ощущая, как агреневский телохранитель безжалостно распарывает на нем летний сюртук превосходной английской шерсти.
