— В кустах лежит, о березу башкой треснулся, сломал бедную…
— Берёзу, — уверенно уточнил я чисто для себя.
Чтоб наш Митяй да башку себе сломал, такого в природе просто не может быть, она же у него чугунная и мозгом не перегруженная. Спутал лошадь с каруселью…
— Со златогривого навернулся, видимо?
— Ага, может, он и хороший сотрудник у вас, да только ездить совсем не умеет.
Ну, доказывать ей, что псовые в принципе не предназначены для верховой езды на непарнокопытных, было, наверное, бессмысленно и не ко времени.
Я поставил клетку с белой птицей рядом с безмятежно щиплющим травку жеребцом и прошёлся мимо сломанной берёзы в ракитовые кусты. Там, разбросав в стороны лапы, на спине, глаза в кучку, язык наружу, наслаждался незатейливым отдыхом мой верный напарник…
— Жить будешь? — Я присел рядом на корточки и похлопал волка по щекам.
— Буду, — без удовольствия ответил он. — А вон та мымра бессердечная даже не спросила: «Больно ли тебе, добрый молодец — серый волк?»
— Не обращай внимания. Говорят, что шрамы украшают мужчин.
Правда, если всё время бодать берёзы головой, то… хм…
— Я больше не буду. Случайно вышло, ить ни седла, ни стремян, тока зубами за гриву и держался. — Он демонстративно сплюнул несколько длинных золотых волосков. — Получается, что я коня украл?
— Не совсем.
— И я так думаю. Как слуги Дормидонтовы с ружьями да вилами набежали, я со страху великого вперёд прыгнул да к златогривой скотине случайно на спину и попал. Опомниться не успел, а уж мы с ним над воротами летим!
— Бывает.
— То исть могу сказать, что энто он меня похитил да увёз?
— Мить, давай без бросания в крайности, — попросил я. — Пока мы тут с тобой одни, скажи лучше, как ты себе представляешь наше возвращение на Стеклянную гору?
— Ваше.
— В смысле?
— Ваше возвращение. А я там ничего не забыл. Оно мне и задаром нигде не упёрлось. Я к вашему Змею поганому второй раз нипочём не пойду, хоть увольняйте прям щас!
— И что, будешь вот так, серым волком от проблем бегать?
— Буду! Почему ж нет?! По мне, так и волком быть очень даже неплохо, особенно ежели живым!
Я встал и выпрямился.
Гневные слова о предательстве, о чувстве долга, о праведном гневе товарищей и всё такое прочее вертелось на языке. Но совесть подсказывала, что наш младший сотрудник не так уж и не прав. Есть определённая граница человеческих возможностей, у каждого она индивидуальна, и то, что ты можешь требовать с себя, не всегда вправе даже просить у своих подчинённых.
