… На следующий день приказа об отчислении не появилось.
X
Ничего на свете не боялся Васька Пачин, даниленок из Ольховицы! В этом мире его ничто не страшило… Не боялся он ни далеких морей-океанов, ни близких, ни кочегарских восьми потов, ни двенадцати сенокосных. Боялся Васька только стыда…
Кем предстанет он теперь перед всею Ольховской волостью? Что Тоне скажет, ее братанам да и всем добрым людям? С чем приедет в деревню, как показаться теперь на глаза землякам? Столько было нахвастано про Ленинград и про Черное море, и про встречу с товарищем Сталиным, про училище им.
Фрунзе. В один миг поникли все краснозвездные вымпелы… Полный штиль. Мечты о будущей жизни медленно таяли, развеянные, словно сладковатый дым антрацита…
Получив воскресную увольнительную, Пачин затерялся на бесчисленных линиях Васильевского острова. В душе краснофлотец уже прощался с училищем. Срочная служба пройдена, его отправят домой… А там ни кола ни двора. Офицерское звание оказалось далеким и недоступным.
А все эта чертова угловая скорость! Синусы и квадратные уравнения. Неужели он был бы хуже других, если бы закончил хотя бы эти проклятые восемь классов… «а» в квадрате минус «б» в квадрате…
В какой-то забегаловке продавали пиво и зубровку в розлив. Тот «лимонад с быком» и возбудил последнее любопытство, связанное с Морфлотом."
"Вчерашняя записка привела матроса на трамвайную остановку. Он тоскливо сел в вагон и поехал по указанному адресу. Он знал улицу. Арка, ведущая во внутренний двор, оказалась тоже знакомой.
Вот и нужный подъезд… «Час от часу не легче!» — подумалось изумившемуся матросу. Квартира, указанная в записке чекиста, принадлежала Берточке — учительнице по эсперанто. Кошка дымчатой масти с мурлыканьем потерлась о левую щиколотку матроса. Пачину подумалось почему-то, что кошчонка, подобно Берте Борисовне, тоже пахнет духами… С минуту он в раздумье стоял у знакомых дверей и вдруг резко, по-флотски, повернулся на сто восемьдесят градусов.
Стремительно сбежал он с бетонной лесенки, обрамленной замысловатой чугунной решеткой. Выскочил через арку на шумную улицу и быстро пошел тротуаром. Куда? Как говорят, куда глаза глядят… Впрочем, глаза его ничего не видели по пути. Их то и дело заволакивало слезной соленой мутью. Глубокое отчаяние охватило матроса. Он даже не помнил, как оказался в каком-то полупустом трамвае.
Вагон встряхивало, колеса стукали, напоминая о недавней поездке на родину.
