Рядом с трупом был объемистый портфель и труп японца с усиками. И двумя большими звездами на петлицах.
– Эй, не стреляйте! – раздался крик с самого берега.
Шелестов и Коган повернули головы, но никого не увидели. Кричали по-русски, на хорошем русском кричали. Хриплым уставшим голосом.
– Кто ты такой? – гаркнул Коган. – Подними руки и медленно поднимись сам, чтобы я тебя видел.
– Борис, опусти автомат! – раздался насмешливый голос со знакомыми интонациями. – Злой ты все-таки, Коган! И за что тебя бабы любят?
– Мишка! – заорал оперативник и бросился к берегу.
Шелестов почувствовал, что ноги его не слушаются от усталости и избытка эмоций. Он опустился на камень, поставив автомат между ног, и смотрел на Когана, на Сосновского, который поднимался с песка и поднимал руки над головой, показывая, что сдается. Коган бежал, то и дело спотыкаясь о камни, и материл друга. Михаил шел навстречу, задрав руки вверх и дурачась, просил не убивать его, клялся, что ни в чем не виноват и просил «гражданина начальника» проявить снисхождение.
Коган и Сосновский обнялись, стали тискать друг друга и толкать кулаками, как мальчишки. А потом Михаил как будто опомнился и, оттолкнув друга, поспешил к Шелестову.
– Живой, чертяка, – тихо сказал командир, схватил Михаила за воротник рубашки и притянул к себе. – Знал, что не пропадешь, знал, что выберешься!
– А куда мне было деваться, – проворчал Сосновский. – Вы такую бучу подняли, что дышать стало нечем.
Борис откуда здесь взялся? Остальные кто? Что за война в пещерах? А Виктор здесь?
– Здесь Виктор, и катер трофейный у нас есть, и судно наше дрейфует в паре миль отсюда. Мы и тебя искали, и лабораторию эту. Жаль, что там все взрывали и жгли. Документы нужны для нашего командования, доказательства, материалы. Придется снова внутрь идти, но там теперь все столбом и вирусы тоже, я думаю. А у нас нет костюмов биологической защиты.
– Ну, положим, взрывали и жгли вы – Сосновский ехидно улыбнулся.
– А кое-кто занимался своей работой, выявлял каналы связи, собирал документы. На, не ворчи, командир!
И Сосновский полез за пазуху рубашки и стал вынимать сложенные вдвое, свернутые, а то и скомканные листы бумаги. Это были тексты, написанные японскими иероглифами, какие-то таблицы, графики. Михаил почти любовно разглаживал листки на колене, складывая материалы аккуратной стопкой.
