Тем более что все это не так уж и далеко от берегов Калифорнии и Гонолулу.
Потом они стали болтать об общих знакомых, даже об одной вечеринке, где произошел курьезный случай с одним из высокопоставленных военных медиков рейха. А потом Сосновский «совсем опьянел и уснул в кресле». Он слышал, как Клотвиц с кем-то разговаривал по полевому телефону, видимо, для внутренней связи. Разговаривал, кстати, по-немецки. Значит, он здесь не единственный немец. Из односложных фраз Клотвица Сосновский сделал вывод, что судно от берегов Китая, направленное за Тидеманом, уже вышло в море.
Ну, вот и кончается мое время, думал Сосновский, сладко похрапывая в кресле. Отсюда сбежать можно, но некуда. С судна тоже особенно некуда бежать. Сбежать есть куда на материке, но только там ему этого сделать уж точно не дадут. Дальнейшие перспективы уже не казались такими радужными. Здесь, на острове, ему удалось избежать смерти, довольно правдоподобно, прикрывшись именем немецкого разведчика. А вот там, на материке, ему придется ответить на много вопросов.
В том числе, откуда он, самозванец, знает, кто такой Отто Тидеман, что Отто Тидеман находится в США и там арестован. И вообще, откуда самозванец так хорошо знает Берлин, имена высокопоставленных деятелей Германии и почему он так осведомлен о многих событиях, о которых простые немцы не имеют представления. И будет мне проще застрелиться, вздохнул Сосновский. Да только нечем. Значит, надо не стреляться, а проделать что-то более эффектное, раз уж нас с Шелестовым сюда забросила судьба.
Эх, Максим. Знать бы, где ты и что с тобой! Даже если Шелестов остался на свободе, глупо надеяться, что он в одиночку предпримет нападение на лабораторию. Такая операция не под силу никому. Тут группа нужна, хорошо подготовленная. Вот если бы все наши тут оказались. С нашими ребятами я бы рискнул, конечно. Да только чудес на свете не бывает.
– Ну, что, боишься, Боря? – усаживаясь рядом с Коганом на камни, спросил Шелестов.
Небо к полуночи очистилось, и теперь яркие тропические созвездия искрились на небе, заставляя думать о вечном и далеком от мирской суетной жизни.
Максим положил руку на автомат, и его палец прижался к спусковому крючку. Именно так, чтобы чувствовать его, не нажать случайно, задремав. Коган лежал рядом, потирая грубую щетину на подбородке и разглядывая черные в ночи скалы.
– А чего нам бояться, – равнодушно отозвался напарник. – Либо получится, либо нет. В крайнем случае, нас убьют, и тогда нам уже не о чем будет беспокоиться.
