– Пустяки, – улыбнулся он. – Не беспокойся.
Он не сказал ей того, что мог бы сказать. Они разговаривали так, словно их встреча была совершенно естественной; ей оставалось только вернуться назад, в ту ужасную жизнь, которую она вела, а он был бессилен этому помешать. Она поднялась, чтобы взять деньги, и он встал тоже.
– Я тебя задерживаю? – спросила она. – Наверно, ты торопишься домой.
– Нет, я не спешу, – ответил он.
– Я рада, что могу хоть немножко посидеть.
Эти слова и то, что под ними подразумевалось, ударили его в самое сердце; нестерпимо было видеть, с какой усталостью откинулась она на стуле.
Молчание тянулось так долго, что Филип от смущения закурил.
– Спасибо тебе, что ты ничем меня не попрекнул. Мало ли что ты мог бы мне сказать."
"Он увидел, что она снова плачет. Филип вспомнил, как она пришла к нему в слезах, когда ее бросил Эмиль Миллер. Воспоминания о том, что ей пришлось пережить, и о своем собственном унижении, казалось, усугубляли жалость, которую он к ней испытывал.
– Если бы я только смогла из этого выкарабкаться! – простонала она. – Мне все это так противно. Не гожусь я для этой жизни, я совсем не такая. Чего бы я только ни дала, чтобы выбраться, – даже в прислуги пойду, если меня возьмут. Лучше бы мне умереть!
От жалости к самой себе она громко расплакалась. Ее худое тело дергалось от истерических рыданий.
– Разве ты поймешь, что это за жизнь? Никто этого не поймет, пока сам не испытал.
Филип не мог смотреть, как она плачет.
Ужас ее положения был для него просто пыткой.
– Бедняжка, – шептал он. – Бедняжка.
Он был взволнован до глубины души. Внезапно ему пришла в голову мысль. Она привела его самого в восторг.
– Послушай, – начал он, – если тебе хочется бросить эту жизнь, я вот что придумал. Мне сейчас живется очень туго, и я должен экономить на всем; но у меня что-то вроде маленькой квартирки в Кеннингтоне и там есть лишняя комната. Если хочешь, можешь переселиться туда с ребенком и жить у меня. Я плачу женщине три шиллинга шесть пенсов в неделю за уборку и кое-какую стряпню.
Ты могла бы взять это на себя, а твое питание обойдется немногим дороже тех денег, которые я ей плачу. Прокормиться вдвоем или одному – стоит почти одинаково, а ребенок меня не объест.
Она перестала плакать и смотрела на него во все глаза.
– Неужели ты примешь меня обратно после всего, что было?
Филип, слегка покраснев, вынужден был ей объяснить:
– Я не хочу, чтобы ты поняла меня превратно.
