— Как они там… без меня?
Этот вопрос, заданный человеком на пороге смерти, поразил меня своей простой и трогательной человечностью. Он думал не о себе, а о своих маленьких, молчаливых питомцах. Это был тот самый стержень, который еще держал его в этом мире. И я понял, что должен ухватиться за него.
— С ними все будет в порядке, Сергей Петрович, — я наклонился к нему, и мой голос прозвучал твердо и уверенно. — Я их вылечу. И вас тоже. Обещаю.
Я говорил это не для того, чтобы утешить. Это был не просто психологический прием.
В этот момент я давал не только ему, но и себе абсолютно четкую установку. Не просто «попробую» или «сделаю все возможное». А именно «вылечу». Провал не рассматривался.
Он слабо улыбнулся и снова закрыл глаза.
Я взял инструмент. Движения были быстрыми и точными, как всегда. Маленький укол, крошечный образец ткани, стерильная повязка. Все заняло не больше минуты.
Теперь у меня в руках был ключ. Ключ к диагнозу. К спасению. А может, к моему самому большому провалу.
Оставалось только найти замок и повернуть.
Я аккуратно поместил биоптат в стерильный контейнер и вышел из реанимации, кивнув на прощание Светочке.
— Отнесу в лабораторию. Если что-то изменится — сразу звоните.
Она только молча кивнула, глядя на меня с какой-то смесью страха и уважения.
Я шел по ночному, гулкому коридору больницы. В голове была абсолютная тишина, не было ни страха, ни эйфории, только холодная, звенящая пустота ожидания. Моя теория была красива и логична, но она все еще оставалась всего лишь теорией.
Я мысленно позвал Фырка, но ответа не последовало. Он все еще был «там», в организме Шевченко, выполняя самую сложную работу в своей астральной жизни.
Я прекрасно понимал, что без его подтверждения моя гипотеза не стоит и выеденного яйца. Я мог сколько угодно рассуждать про Mycobacterium marinum, но без визуального подтверждения наличия «чужих» это были просто слова.
Я спустился на первый этаж, в лабораторию, где царил организованный хаос. Горы пробирок с анализами, жужжащие центрифуги и резкий запах реагентов — эпидемия «стекляшки» заставляла лабораторию работать в круглосуточном авральном режиме.
За столом, заваленным бумагами, сидел уставший лаборант, которого я знал только в лицо.
— Мне нужно срочное исследование, — сказал я, протягивая ему контейнер и бланк с направлением. — Окраска по Цилю-Нильсену.
Он взял бланк, посмотрел на него, потом на меня. В его глазах читалась вселенская усталость.
