Всегда говорила о своих трех красавчиках-сыновьях и обо мне, своем последнем маленьком сюрпризе.
У Данте ее концентрация. У Неро ее талант. У Себастьяна ее доброта. Я не знаю, что у меня – наверное, ее глаза.
Еще я немного умею играть на пианино. Но совсем не так искусно.
Я вижу, как papa склонил свои широкие плечи над клавишами. Пальцем, слишком большим для одной клавиши, он нажимает ноту до третьей октавы. Его массивная голова почти утоплена в плечи. В темных кудрявых волосах виднеются седые пряди. Брови широкие и черные, как и его усы.
А вот борода совершенно седая.
– Садись, поиграй со мной, Аида, – не оборачиваясь произносит он.
Мимо него невозможно пройти незамеченной. И не только в нашем доме со скрипучей лестницей.
Я сажусь рядом с ним на банкетку – papa подвигается, освобождая мне место.
– Сыграй песню своей матери, – просит он.
Я ставлю пальцы на клавиши. Каждый раз мне кажется, что я забыла ее, – я бы не смогла сказать, как начинается мелодия или хотя бы ее напеть. Но тело помнит лучше, чем мозг.
Она играла ее снова и снова. Эта мелодия не была ни особо сложной, ни особо красивой. Просто той, что застряла у нее в голове.
Gnossienne No. 1 Эрика Сати. Странная и навязчивая композиция.
Она начинается ритмично, таинственно. Словно вопрос. Затем, кажется, следует ответ, сердитый, драматичный. И снова все повторяется, хотя и не совсем так же.
Здесь нет размеров или тактовых делений. Играй, как нравится. Mama могла играть ее быстрее или медленнее, жестче или мягче, в зависимости от настроения.
После второго проигрыша мелодия превращается в своего рода интерлюдию, самый меланхоличный фрагмент из всех. Затем она снова возвращается к началу.
– Что это значит? – спрашивала я mama, когда была маленькой. – Что такое gnossienne?"
"– Никто не знает, – отвечала она. – Это изобретение Сати.
Я играю ее для papa.
Он закрывает глаза и, я знаю, представляет ее руки на клавишах, двигающиеся куда более чувственно, чем мои.
Я вижу стройную фигуру матери, раскачивающуюся в такт музыке, ее серые глаза закрыты.
Чувствую запах свежей сирени, которую она держала в вазе у окна.
Когда я открываю глаза, то комната кажется темнее, чем при матери. Дубы разрослись, стали выше и толще, закрыв свет в окне. На окне больше нет ни вазы, ни цветов.
В дверном проеме стоит Неро – высокий, стройный, его темные волосы спадают на один глаз. Прекрасный и жестокий, словно ангел мщения.
– Это ты должен играть, – говорю я ему. – У тебя получается лучше.
