Мои колени погружаются в грязь, когда мои слезы падают на его окровавленную грудь, на его разорванную шею…"
"Я заглушаю кричащие мысли, которые вот уже десятки часов эхом отдаются в моем черепе. Мой взгляд возвращается к любимому креслу отца — коричневой коже, потертой от многолетнего сидения. Я обнаружил, что довольно часто изучаю его, даже когда он был жив и сидел в нем, подписывая договоры и разрабатывая стратегию.
Я изучал все, что он делал.
До того, как он был жестоко убит.
— Китт.
Кай.
Мой Энфорсер.
Он заходит в кабинет, слегка постучав костяшками пальцев по открытой двери, и звучит почти робко.
Я чуть не смеюсь, глядя на то, как Кай старается быть осторожным рядом со мной. Это доблестная попытка, хотя я не просил его о жалости.
Я не такой, как Кай. Я не хладнокровен и собран, и не ношу постоянно тщательно сконструированную маску. Мои эмоции на виду, мое сердце на рукаве. Я — Китт, брат, который должен быть добрым и очаровательным. Говорят, что он станет самым добрым королем, которого когда-либо видела Илья.
Неправда.
Я чувствую все, что угодно, только не доброту.
Я чувствую ярость и горе. Неадекватность и пустоту. Отчаяние и…
— Ты хотел меня видеть? — Слова брата звучат мягко, слегка обеспокоенно.
Так и должно быть. Добрый Китт не ведет себя как сумасшедший. Добрый Китт заботливый, а не убийца.
Добрый Китт изменился.
Горе — сука.
— Да. Присаживайтесь. — Я небрежным жестом указываю Каю на его обычный стул. Его взгляд скользит по изношенному отцовскому, прежде чем он садится, скрестив лодыжки на коленях.
Он наклоняется вперед, и его глаза ищут в моих ответы, которых он не найдет. — Как дела, Китт?
Забота, звучащая в его голосе, раскалывает мое сердце, ставшее таким холодным за последние семьдесят два часа. Мой взгляд слегка смягчается, на мгновение переключаясь больше на Китта и меньше на короля. Он все еще мой брат, единственная плоть и кровь, которая у меня осталась. Может быть, даже единственный человек, который у меня остался.
— Я… делаю дела.
Делаю дела? Что это был за ответ, черт возьми?
Я прочищаю горло.
— Как поживает, — колеблюсь я, — мама?
Она не моя мать. Моя мать мертва, как и мой отец.
— Она… справляется. — Кай слабо улыбается. — Она не хочет выходить из своей комнаты. Как будто горе от его потери медленно… — он опускает глаза, возвращаясь к потертому креслу отца, чтобы отвлечься от невысказанных слов.
— Я понимаю. — Я действительно понимаю, что она чувствует. Каково это — быть поглощенным, задушенным горем.
