Они здесь были излишни.
Зрачки мужчины расширились, дыхание чуть участилось. Его тело, до этого бывшее на взводе и не получившее разрядки, напряглось.
Мы так и замерли. Глаза в глаза. Не шевелясь. Запах пота и желания. Смятые простыни за широкой спиной. Его хриплое дыхание. Мои ровные вдохи и выдохи. Он наклонился с недвусмысленным желанием: чтобы даже не поцеловать — смять мои губы, но усмешка вкупе с ехидным: «На те же грабли? Увольте», — вылилась на блондина ушатом холодной воды.
Он разозлился:
— Ты ненормальная! Провоцируешь, дразнишь и тут же бьешь наотмашь.
Тебе нужна моя помощь, но ты не просишь. Ты ее требуешь!"
"— Знаешь, та мудрая женщина, что меня воспитывала, как-то сказала, что если тебя ударили по правой щеке, подставь левую, а сама врежь кулаком в солнечное сплетение, потом вторым — в челюсть, а дальше действуй по ситуации…
— А она не учила тебя вообще не нарываться на пощечины?
— И этому тоже, — вздохнула я и, вкладывая в голос все свое обаяние, добавила: — Но ведь по-другому ты бы меня не пустил переночевать.
Говоря все это, я не отрывала он него взгляда. Пристального. Не умоляющего, не флиртующего, но чисто женского.
— Вот ведь зараза! — в сердцах бросил Эрвин. — Оставайся.
Он встал, ни разу не целомудренный, обнаженный, злой скорее уже на себя, нежели на меня, что поддался, согласился.
— Спасибо, — прошептала в ответ.
Я не праздновала победу — внутри хронограф отсчитывал последние мгновения. Не прошло и минуты, как по коридору послышались шаркающие шаги.
Это вахтер, не дождавшись «роженицы», решил лично проверить, все ли в порядке, и вынести (если и правда дело пошло) или вывести (симулянтку под белы рученьки) брюхатую.
Когда раздался стук в дверь, Эрвин уже накинул черный халат.
— Это по поводу меня.
— Проскочила мимо вахтера? — понимающе хмыкнул адепт.
Видимо, в его практике этот случай был отнюдь не первым, скорее уж сто первым.
Я молча пожала плечами и развела руки в стороны: дескать, что поделаешь.
Получила в ответ ироничный взгляд и изогнутую в насмешке бровь.
— Сиди здесь, разберусь.
По этому «разберусь» поняла, что все же, несмотря на весь его кобелизм и сволочизм, была в этом Эрвине исконно мужская черта: если он что-то решил, то уже не отступает. Своеобразный кодекс чести у бесчестного.
Щель между открывшейся дверью и косяком загородила широкая мужская спина. Сипловатый голос вахтера и уверенный — Эрвина.
