Не гони, а? Если б мне пришлось тут жить, работая на Рустама — я предпочел бы мотать дальше срок, а не напрягать булки ради такой херни.
Я замираю, взявшись за ручку двери.
— Так ты не все отсидел? У тебя условно-досрочное? За хорошее поведение или… как вообще? — тихо интересуюсь я. Может, его оправдали? Раз он сейчас гуляет… может быть, я зря считаю его полным мерзавцем и уродом? Возможно ведь, что всплыла ошибка в его деле? Бывает такое.
Маньяк молча глушит машину, выходит из нее, а потом открывает дверь с моей стороны.
Он загораживает собой весь солнечный свет, отчего кажется, что надо мной стоит жуткий, черный монстр из кошмаров.
— Какое, нахрен, условно-досрочное, цыпа? У меня пожизненное.
Мои глаза едва не выпрыгивают на мелкую россыпь камней возле машины — настолько сильно я их таращу. Дьявол, пожизненное! Мне даже от шока кажется, что стрекотание кузнечиков вокруг становится совсем оглушительным."
"«Тогда какого черта ты сейчас на свободе шляешься, раз у тебя пожизненное?» — мелькает у меня в мыслях, и, видимо, на лице тоже, потому что маньяк криво усмехается.
— Каникулы, цып. Лето почти же на дворе.
— Не гони, — бормочу я, повторяя его слова. Он подает мне руку, и мне приходится схватиться за грубую и жилистую ладонь. От этого маленькие мерзкие мурашки поднимаются по руке до самого плеча. Садаев совсем поехал крышей — держать такого человека в качестве своего цепного пса. И еще поручать ему беременную меня.
Я вылезаю из машины на раскаленный асфальт.
Чувствую жар через тонкие подошвы обуви. Пытаюсь вырвать руку, но маньяк какого-то черта ее не отпускает, только сильнее сжимает в ответ.
— Цып, ты меня боишься? — интересуется он, а я шумно выдыхаю. Меня сейчас вытошнит той мерзостью, которую я представила. Боюсь? До дрожи. Перевожу медленно взгляд на руку, которая меня держит и думаю, что десять лет назад она причинила боль невинным людям.
Это существо уже не человек. Что-то другое. Ненормальное.
— Сколько лет было тем девочкам, которых ты убил? — холодно спрашиваю я, поднимая на маньяка взгляд.
Хочется закричать, чтобы он отпустил меня, убрал свои грязные руки и держал их при себе, но вряд ли я рискну злить этого гада.
Веселье из глаз маньяка пропадает. Словно кто-то стер с него все нормальные эмоции. Остается опять то самое черное и мрачное болото.
— Им было меньше, чем тебе, — произносит он коротко. Я кривлю губы в усмешке и рывком выдираю руку, отряхивая ее об джинсы.
