Вся комната была затянута трауром, и нам стало не по себе при виде этого подобия склепа.
– Успокойтесь, – сказал наш провожатый, – вам не грозит ни малейшей опасности, но, – обратился он к моей спутнице, – приготовьтесь в точности исполнить все, что я вам скажу.
Тут он раздевает девицу донага, распускает ее прическу так, что волосы, а они у нее, должна вам сказать, были редкой красоты, легли ей на плечи. Затем укладывает ее на тот черный тюфяк, предлагает ей притвориться мертвой и ни в коем случае в продолжении всего действа не шевелиться и затаить дыхание.
«Если наш господин почувствует притворство, он тотчас же разгневается и уйдет, а вы точно уж не получите ни гроша».
Как только камердинер расположил девицу на тюфяке, он придал своему лицу выражение глубочайшей скорби, прикрыл обнаженную девичью грудь прядями распущенных волос, затем намалевал ей возле сердца широкую рану, измазав ее кожу кровью цыпленка, предусмотрительно им, очевидно, заготовленной, и положил рядышком кинжал.
– Главное дело, не пугайтесь, – еще раз предупредил он девушку. – Вам не надо ничего делать, не надо ничего говорить: оставайтесь просто недвижимой, а дыхание затаите, когда увидите, что к вам подошли совсем близко. А мы ретируемся, мадам, – обратился камердинер ко мне. – И дабы вы не тревожились за вашу барышню, я отведу вас в такое место, где вы будете слышать все и все увидите.
Сначала моя бедняжка была и в самом деле ни жива ни мертва, но постепенно успокоилась, так благотворно подействовали на нее камердинеровы увещевания.
А камердинер между тем провел меня в кабинетик по соседству с местом, где предстояло свершиться таинству; их разделяла тоненькая перегородка, вся сквозная, прикрытая черной тканью, которая отнюдь не мешала моему слуху. Да и зрению тоже – сквозь черный креп все было отлично видно.
Камердинер дернул за шнурок звонка – это был условный знак. Через несколько минут на пороге появился сам герцог.
Я увидела высокого высохшего господина лет шестидесяти. На нем был черный халат из индийской тафты, и, когда халат распахнулся, мы увидели, что под ним герцог совершенно голый. Он замер, едва переступил порог. Разумеется, он не знал, не ведал о том, что за ним наблюдают, и почитал себя в совершенном одиночестве.
– Ах! Какой прекрасный трупик, – воскликнул он спустя мгновенье. – Красавица… О, боже мой! – завопил он, увидев кровь и кинжал.
