За обедом живо обсуждали происшествие минувшей ночи, посмеивались над президентом, так оплошно выпустившим птичку из клетки; шампанское между тем вернуло Кюрвалю хорошее настроение, а тут и подали кофе. Прислуживали за кофе Нарцисс и Селадон, Зельмира и Софи. Последняя выглядела пристыженной и испуганной. Ее спросили, сколько раз они этак проводили время; она отвечала, что дважды, и мадам Дюрсе давала ей такие хорошие советы, что, право же, несправедливо за это их обеих наказывать. Президент объяснил ей, что эти так называемые хорошие советы не приведут, в ее состоянии, ни к чему хорошему, а лишь к тому, что ее будут наказывать каждый день, что здесь для нее нет иных богов и иных господ, чем он и трое его товарищей, и единственный ее долг – почитать их и повиноваться во всем.
Продолжая свои поучения, он поставил ее на колени между раздвинутыми своими ногами и приказал сосать его член, что бедная крошка, дрожа всем телом, и исполнила. Герцог же, преданный адепт совокупления в ляжки, именно так, за неимением лучшего, употреблял Зельмиру, пока Дюрсе высасывал сперму из Селадона, а епископ подставлял рот справлявшему большую нужду Нарциссу.
Несколько минут послеобеденного отдыха, и общество перешло в гостиную рассказов, где Дюкло возобновила свою историю.
– Восьмидесятилетний любезник, предоставленный мне Фурнье, был, господа, банкиром, небольшого роста, плотным и с отвратительной, надо сказать, физиономией. Он поставил между нами сосуд для известных надобностей, мы уселись на него спина к спине и оба туда наложили.
Он схватил эту вазу, запустил в нее руки, все перемешал и принялся глотать из обеих куч, пока я помогала ему излить свою сперму мне в рот. На мой зад он едва взглянул и уж, конечно, не целовал его, но восторг его был полным. Я получила от него четыре луидора за эту диковинную церемонию, и он удалился."
"Между тем финансист мой с каждым днем все более проникался ко мне доверием и все больше привязывался. Доверие это, которым я не преминула воспользоваться, и стало вскоре причиной нашей разлуки.
Однажды, будучи в кабинете, я заметила, что перед тем как выйти, он пересыпал в свой кошелек из ящика стола золото; ящик был глубокий и доверху наполнен золотом. «Ого, добыча!» – сказала я про себя. Мгновенно мысль об этом сокровище овладела мною. Я чрезвычайно старательно стала примечать все, что помогло бы мне присвоить золото. Д’Окур не запирал ящик, но ключ от кабинета уносил с собою.
