Нельзя ли, — добавил он, загораживаясь ладонью от солнца, — опустить жалюзи? Глаза слепит.
Страйк дернул за шнур, и жалюзи с грохотом упали, погрузив кабинет в прохладный полосатый полумрак.
— Подозрительная история, — заметил Страйк. — Как будто кому-то понадобилось выманить вас из города.
Бристоу не отвечал. Тяжело дыша, он уставился на Страйка.
— С меня хватит! — резко бросил он. — Я прекращаю это расследование. Аванс можешь оставить себе. Я должен думать о маме.
Страйк незаметно достал из кармана мобильный и, нажав пару кнопок, положил на колено.
— Даже не поинтересуетесь, что я сегодня нашел в платяном шкафу вашей матушки?
— Ты посмел… ты посмел рыться у нее в шкафу?!
— Да, решил заглянуть в новенькие сумочки, которые Лула перед смертью получила в подарок.
У Бристоу отнялся язык.
— Ты… ты…
— У этих сумочек отстегивается подкладка. Оригинальная идея, правда? Под подкладкой белой сумочки было спрятано завещание, написанное рукой Лулы на почтовой бумаге вашей матушки и засвидетельствованное Рошелью Онифад.
Я тут же передал его в полицию.
У Бристоу отвисла челюсть. На несколько секунд он потерял дар речи, но в конце концов выдавил:
— И что… что в нем было сказано?
— Что все свое имущество она завещает брату, лейтенанту инженерных войск Джонасу Агьемену.
— Кому? Какому еще Джонасу?
— Если интересно — выйдите в приемную и посмотрите на монитор. На экране его фото.
Бристоу встал и как лунатик побрел в соседнее помещение. Страйк увидел, как засветился экран, когда Бристоу пошевелил мышкой.
Красивое, ироничное лицо Агьемена выплыло из темноты.
— Боже правый! — вырвалось у Бристоу.
Он вернулся в кабинет, сел на прежнее место и с раскрытым ртом воззрился на детектива:
— Я… я не могу поверить.
— Это тот самый парень, который заснят камерой видеонаблюдения, — сказал Страйк. — Он бежит прочь от места преступления в ночь смерти Лулы. Во время отпуска он останавливался у своей овдовевшей матери. Потому он и мчался по Теобальдс-роуд. Он бежал к себе домой.
Бристоу охнул.
— Мне все говорили, что я заблуждаюсь! — почти выкрикнул он. — Где же я заблуждаюсь, черт побери?
— Нет, Джон, ты не заблуждаешься, — сказал Страйк. — Ты просто псих.
За окнами раздавались звуки Лондона, живого во всякое время суток, грохочущего и рычащего наполовину как человек, наполовину как машина. Но в конторе единственным звуком было прерывистое дыхание Бристоу.
— Прошу прощения? — с издевательской учтивостью произнес он.
