По-видимому, я сильно ударил колено, когда упал. Я был в отчаянии, но понимал, что мои попытки вытянуть из Олуха нужную информацию только загонят ее еще глубже под покров страха.
– Садись за стол, Олух, а я пока поищу ножницы. А ты можешь мне что-нибудь про них рассказать? Например, про однорукого? Где он живет?
Олух молча подошел к столу и сел. И тут же взял в руки пирожное, которое принялся разглядывать. Казалось, он забыл обо всем на свете. Я подошел к нему с ножницами в руках.
– Олух, о чем с тобой разговаривал однорукий?
Не глядя на меня, Олух ответил пирожному:
– Я не должен о нем говорить.
Ни с кем. Или они меня убьют. А мои потроха будут валяться в грязи.
Обеими руками он начал гладить свой толстый живот, словно хотел убедиться, что с ним все в полном порядке.
Я принялся снова расчесывать его волосы. Олух немного успокоился и вернулся к изучению пирожного.
– Я подстригу твои волосы, но оставлю их достаточно длинными, чтобы они прикрывали шею. Тогда у тебя не будут мерзнуть уши.
– Угу, – равнодушно согласился он, поглощенный созерцанием розового чуда.
Занимаясь волосами Олуха, я вспомнил про Неда, и мне ужасно захотелось вернуться в то время, когда он был еще маленьким. Тогда я точно знал, что делаю все правильно. Я его хорошо кормил, учил ловить рыбу, следил за тем, чтобы он спал по ночам и ходил в чистой одежде. Что еще нужно десятилетнему мальчишке? А вот юноша – совсем другое дело. Может быть, мне удастся сходить сегодня вечером в город, чтобы его проведать. Гора волос на полу росла, по мере того как ножницы состригали неровные пряди, торчавшие в разные стороны.
Я решил зайти с другой стороны.
– Я знаю, что ты не должен говорить мне про однорукого. Про это нельзя. И мы не будем. Я даже не стану спрашивать, что он от тебя хочет. Но о том, что ты им рассказал, наверное, можно. Они же не велели тебе про это молчать, не велели?
– Не-ет, – задумчиво протянул Олух и вздохнул. Стрижка явно его успокаивала. – Однорукий… – тихо проговорил он, и в моем сознании вместе с музыкой возник образ Лодвайна.
"
"Лодвайн оказался гораздо более худым, чем я его запомнил, но ведь он лишился руки и потом долго лежал в лихорадке. Такое случается. Он смотрел на меня, и я на мгновение растерялся, но быстро справился с собой: теперь я видел его глазами Олуха, который был значительно ниже. Но даже и так его лицо окутывали тени. Олух вспоминал скорее звуки. То, что представало перед его мысленным взором, было гораздо более невнятным, чем то, что он слышал.
